Дурдом 1

  • Аспекты

Протокол по книге Курпатова "3 ошибки родителей".
Часть 1.

Время чтения:
25 мин.
- наши отношения с нашими родителями не были простыми. Боли, недопонимания, взаимных обид и обоюдных страданий было более, чем достаточно.
- Ошибки наших родителей превращались в наши внутренние конфликты, психологические комплексы.
- из-за наших родителей, точнее - из-за того, что у нас с ними произошло, мы и не ладим с самими собой, то есть, носим внутри себя глубинный психологический конфликт
- мы испытывали чувство неопределенной внутренней тревоги и неуверенности в себе;
- мы страдали от ощущения какой-то глубинной, опять же внутренней,
неудовлетворенности и собой, и своей жизнью;
- мы испытывали беспричинное чувство вины - бывали недовольны собой и своими поступками.
- родители никогда не бывают хорошими, родители всегда не такие, как надо.
- наши родители хотели нам только хорошего.
- конфликт с нашими родителями произошёл не случайно
- наши родители не нарочно создали условия для возникновения у нас этого конфликта,
- наши родители сами, в свою очередь, являются детьми своих родителей, а потому имели тот же самый глубинный внутренний конфликт
- Если бы они могли предотвратить это наше несчастье, как-то ему воспрепятствовать, то они бы это сделали.
- Впрочем, для этого они должны знать, как избавить самих себя от аналогичного глубинного психологического конфликта. Но даже о его существовании немногие догадываются!
- Если бы наши родители знали, если бы они могли, если бы имели такую возможность, то, надо думать, сделали бы все от себя зависящее и не мешкали бы с этим. В любом случае их не в чем винить, а главное – незачем
- Сколько бы нам ни было лет, в нас все равно живут два человека, поверх одного,
нам хорошо известного (нас самих), эти два человека - наши мама и папа.
- По отношению к ним, к этим двум людям, которые жили, живут и будут жить в нас до
скончания нашего века, мы были, остаемся и будем оставаться - "детьми"
- С ними - с этими, по сути, виртуальными персонажами - мы и должны найти общий язык; реальные же их прототипы в нашей жизни, по большей части, свои партии уже отыграли
- нас ориентировали на то, чтобы мы добились именно того, чего не добились наши родители, нам навязывали амбиции, которые наши родители так и не смогли реализовать
- мы находились в чудовищно сложных отношениях со своими родителями.
- Мы их любили, но, как считает Фрейд, не чистой детской любовью, а любовью сексуальной.
- мы испытывали к нашему папе сексуальное влечение
- наша мама стояла препятствием к удовлетворению нашего сексуального желания.
- Поэтому в глубине души мы жаждали смерти своей матери
- в нас сидело отчаянное стремление вступить в сексуальные отношения с одним из своих родителей, убив параллельно другого.
- Поскольку и то и другое было недопустимо, то наш внутренний цензор вытеснял эти
влечения глубоко в бессознательное.
- Там, в бессознательном, указанные влечения колобродили и выскакивали на поверхность или в виде каких-то невротических симптомов (страхов, навязчивостей, депрессий и даже шизофрении), или в искаженной форме - в сновидениях.
- Наша психика - это в первую очередь оборонительный и наступательный орган, рожденный необходимостью жить в слишком узких границах, изначально затрудняющих удовлетворение инстинктов.
- мы страдали от множества самых разнообразных невротических симптомов (у нас были и навязчивые страхи, и приступы тяжелой депрессии), а также имели сексуальные проблемы
- Наши психологические комплексы уходят корнями в детство, и поэтому без родителей здесь, конечно, не обошлось.
- для нас наши родители - значительно больше, чем просто люди, а наши отношения с
ними - это не просто отношения между двумя (тремя) личностями.
- Когда мы были совсем маленькими, мы познавали не мир, нас окружавший, а наших родителей, которые этот мир олицетворяли.
- Когда же настало время разочаровываться в мире, мы разочаровывались не в мире, а в них - наших родителях.
- В дальнейшем вся наша жизнь происходила по формуле: найти тот мир, который мы потеряли - то есть найти тех своих родителей, которые были для нас счастьем, и их в себе, свое счастье.
- значение наших родителей в нашей жизни очень велико
- наши родители - реальные люди, которые осуществляли в отношении нас реальное поведение - они нас воспитывали (и тогда, когда делали это специально, и тогда - особенно тогда! - когда совсем об этом не догадывались).
- Мы зависели от наших родителей биологически до 14-16 лет, а социально - не одно десятилетие
- не имея своей жилплощади, мы вынуждены были жить со своими родителями на их территории или нуждались в том, чтобы они сидели с нашими малолетними детьми.
- психологическая зависимость от родителей продолжается всю нашу сознательную жизнь.
- Зависимость всегда отвратительна.
- она рождала в нас две патологические тенденции - или искушение пользоваться зависимым положением того, кто находился у нас в зависимости, или же, с другой стороны, стремление манипулировать тем, от кого мы находились в зависимости.
- эти важные для нас отношения превращались в состязание, в перетягивание каната.
- сначала побеждали те, кто сильнее - родители, а потом те, у кого больше времени - мы.
- Впрочем, и мы, и наши родители неизменно оказывались в проигрыше.
- Если бы наши родители понимали, что эта зависимость обоюдна, то, быть может, наша жизнь сложилась бы как-то иначе.
- Но для этого они должны были видеть в нас партнеров, а не просто своих отпрысков. –
- Мы слишком поздно становились партнерами, и нас как партнеров нужно еще было воспитать...
- Порочный круг, из которого, кажется, совершенно невозможно выбраться.
- наши родители многого нам недодали;
- Со дня своего рождения мы зависели от своих родителей, но дальше, по мере нашего взросления, это начинало нас тяготить, и мы пытались вырваться.
- В какой-то момент нам казалось, что мы высвободились.
- Но это иллюзия, потому что сама эта попытка, само это желание обрести психологическую свободу свидетельствовали, что мы зависимы.
- Весь фокус в том, что наша зависимость от родителей не объективного, а субъективного свойства, и даже круглый сирота порой не в меньшей, но даже в большей степени зависит от своих родителей, которых он, возможно, даже не помнит
- Наши отношения с родителями делятся на две части - на реальные и на виртуальные, то
есть на отношения с реальными людьми, каковыми являются или являлись для нас наши родители; и на отношения со своеобразными психологическими инстанциями - "матери" и "отца", находящимися внутри нашей головы.
- наши родители - это не только реальные люди, но еще и некие виртуальные, подсознательные инстанции, живущие в нас, и с ними мы ведем свой извечный и, как правило, очень непростой диалог
- Мать - это дом, который мы покидаем, это природа, океан. Связь с отцом иного порядка. В первые годы нашей жизни она весьма ослаблена и совершенно несравнима с близостью матери. Зато отец выражает противоположную сторону человеческого существования, и на той стороне - разум, рукотворные вещи, порядок и закон, освоение новых земель и приключения. Отец - тот человек, который вводит нас в большой мир
- инстинкт состоит из трех частей.
- Первый и важный для каждого из нас в отдельности - это инстинкт личного выживания.
- Если нас бросить в полном одиночестве посреди пустыни или бескрайнего леса, мы,
скорее всего, забудем обо всем на свете - о правилах приличия, о наших амбициях, социальном положении, о сексе, в конце концов. Мы будем пытаться выжить, причем всеми силами и средствами. Мы будем бояться опасностей и изучать все, что может оказать нам помощь в выживании. Таковы основные функции этой первой - индивидуальной- части нашего инстинкта самосохранения.
- Проиллюстрировать вторую часть нашего инстинкта самосохранения чуть сложнее.
Представим, что нам совершенно не нужно бороться за свое выживание, что мы бессмертны и неуязвимы, и еще представим, что в нашей жизни вообще нет секса. Мы примемся налаживать отношения с другими людьми, будем стараться повысить свой социальный статус, бороться за первое место в своей социальной группе.
- С третьей частью нашего инстинкта самосохранения опять все просто - это половой
Инстинкт или, по-научному, инстинкт самосохранения вида. Он заложен в нас биологически и в каком-то смысле находится над нами. Род должен продолжаться, вид должен множиться, а потому в какие-то моменты сексуальность берет над нами верх, чтобы решить эту задачу. И какие бы препятствия нас ни ограничивали, какие бы опасности ни подстерегали, мы отдадимся на волю этой части нашего инстинкта самосохранения и вступим в сексуальные отношения, чтобы сохранить свои гены для будущего.
- Когда мы только появились на свет, в нас уже были все три указанные части инстинкта самосохранения.
- мы росли и развивались, а соответствующие потребности - в чувстве защищенности, в социальном успехе и в сексуальном удовлетворении - последовательно заявляли о себе. –
- Реализация этих потребностей для нас - вопрос жизни и смерти, мы должны были найти способ удовлетворить каждую из них.
- Во взрослом застрял ребенок, вечный ребенок, нечто все еще становящееся, никогда
не завершающееся, нуждающееся в постоянном уходе, внимании и воспитании. Это - часть человеческой личности, которая хотела бы развиваться в целостность. Однако человек нашего времени далек от этой целостности, как небо от земли.
- Если каждая из указанных потребностей будет качественно и с толком удовлетворена, мы получим на выходе (годам к восемнадцати) полноценную и здоровую личность, способную противостоять жизненным невзгодам и способную быть счастливой.
- Если же этого не случится, мы, напротив, получим человека, который в той или иной степени, но болезненно уязвим для жизненных перипетий и, к сожалению, не может или, говоря мягче, не умеет быть счастливым.
- Мы- те, кем мы стали, пытаясь удовлетворить свои базовые потребности на этапе формирования своей личности.
- у нас не получилось удовлетворить свою потребность в защищенности - мы с завидной регулярностью испытываем чувство тревоги и мучиться от ощущения незащищенности. –
- нам не представилась возможность удовлетворить свою потребность в социальном успехе, и мы пожизненно страдаем от чувства неудовлетворенности собой и своей жизнью.
- наша потребность в сексуальном удовлетворении встретила серьезные препятствия, и
чувство вины стало нашим постоянным спутником, нам не нравятся наши поступки, мы себя за них корим, мы мучаемся угрызениями совести.
- наши родители помогли нам сыграть в эту достаточно жестокую игру.
- Потребность в защищенности - это одна из трех ключевых наших потребностей.
- защищенность - это, прежде всего, чувство.
- мы сталкивались с реальной угрозой, но чувствовали себя уверенно и спокойно.
- нам ничто не угрожало, но мы испытывали неуверенность и тревожились.
- мы переживали из-за мнимых опасностей, и эти тревоги превращали нашу жизнь в муку.
- нам необходимо чувствовать себя защищенными. Тогда даже под действием реальных угроз мы сохраним присутствие духа и сможем овладеть ситуацией.
- мы не научились этому чувству, и в благоденствии мы ощущаем тревогу, беспокойство и внутреннее напряжение.
- наши родители не создавали нам условия всемерной поддержки и полной защищенности, мы воспитывались в принципиально иных условиях, агрессии и подавления.
- что такое счастье, узнаешь лишь в подлинном горе. И все мы с этого начали.
- Находясь в материнской утробе, мы ощущали счастье. Все без исключения наши потребности тогда были удовлетворены
- Но потом стало что-то происходить - это у наших матерей начались схватки. Из океана счастья мы мгновенно окунулись в ужас.
- Нас мяло, как тесто для пельменей, пока, наконец, не выбросило в неизвестный холодный, голодный и сначала даже удушающий мир. То был момент великой катастрофы...
- Но вдруг все это закончилось, мы раздышались, снова почувствовали тепло, а наши губы нащупали источник пищи.
- Блаженным пристанищем стало для нас материнское тело - теперь снаружи.
- но мы родились в советских роддомах, а потому наш путь к острову радости был долог - у кого-то несколько часов, у кого-то сутки, а у кого-то и не одни.
- нас забирали и связанными по рукам и ногам держали на непонятном "карантине".
- Первый год мы жили с материнским телом - оно нас кормило, грело, дарило тактильные ощущения, избавляло от дискомфорта, связанного с естественными физиологическими процессами.
- Материнский голос то успокаивал нас, когда мы в этом нуждались, то, напротив, играл с нами, когда нам того хотелось.
- Мы научились узнавать лицо матери и радостно "гулили", когда оно появлялось в нашем
поле зрения.
- Мы знали ее руки, мы доверяли ее рукам, они подхватывали нас при падении, удерживали, когда мы пытались встать - сначала на четвереньки, потом на ноги.
- И пусть не все наши потребности удовлетворялись теперь немедленно, но у нас была уверенность - они будут удовлетворены.
- Мать - это тепло, мать - это пища, мать - это эйфорическое состояние удовлетворения и безопасности
- мы были в раю, Эдеме, в котором нет горя и нет печали, но есть Сила, которая "держит все паденья с безмерной нежностью в своей руке".
- случались и неприятные эпизоды - нас слишком укутывали в пеленки, у нас болели животы и замерзал нос, нас клали на какие-то холодные и жесткие поверхности, а потом тыкали какими-то холодными предметами (последнее случалось на медосмотрах), но все же, все же...
- Мы знали, что еще какое-то мгновение, еще чуть-чуть, и наш крик о помощи притянет к нам нашу благодать, и все проблемы уйдут, неприятности и боли забудутся, и будем только мы двое - наше тело и тело нашей мамы.
- В семимесячном возрасте случалось нечто непредвиденное.
- наше умственное развитие достигало такого уровня, что мы начинали отличать "чужих",
"третьих лишних".
- Весь мир делится на две части - с одной стороны, мы и наша мать, с другой стороны, "чужие".
- Появление "чужих", к числу которых относились и родной отец, и бабушки, и кто угодно еще, рождало в нас сильную тревогу
- Даже если они не делали нам ничего плохого, они пугали нас уже тем, что они - не мама.
- Они "неизвестны", и этого вполне достаточно, чтобы испугаться. Второй раз в своей жизни мы отчетливо ощущали, сколь важна для нас наша мать, ведь у нас появлялась новая угроза ("чужие" ), и потребность в чувстве защищенности увеличивалась
- чувства нашей уверенности и защищенности напрямую зависели от поведения и состояния нашей матери в этот период - конец первого года жизни, начало второго - как мать вела себя в отношении "чужих" и как она вела себя в этот момент с нами
- в семь-девять месяцев мы точно различали то, какие эмоции испытывала наша Мать - радуется она "чужому" или же, напротив, раздражается на него, тревожится или расстраивается.
- Если наша мать испытывала позитивные эмоции при появлении "чужих", то мы быстро обвыкали с их присутствием и переставали испытывать тревогу
- если наша мать переживала негативные эмоции, то мы испытывали многократно большее чувство тревоги, которое впоследствии сказывалось на всем нашей дальнейшем развитии - и умственном, и социальном.
- мать нашей мамы (бабушка) слишком требовательна к своей дочери и считала ее неспособной полноценно заботиться о нас, раздражалась на нее, критиковала, обвиняла и
понукала ее. В этом случае появление бабушки в комнате, где находилась наша мать с нами, вызывало у нашей матери чувство тревоги, которое немедленно и в многократно усиленном виде передавалось нам.
- При этом наша мать, испуганная появлением своей доминантной (подавляющей ее) матери, немедленно отстранялась от нас, предоставляя бабушке возможность выполнить "материнскую функцию".
- мы оказывались не только испуганными, но и ощущали себя брошенными. Стресс оказывался системным.
- или наша мать и сама-то толком не знала, зачем она вышла замуж. У нее родились мы, и она вдруг поняла, что она связана теперь со своим мужем самым роковым образом.
- Поведение нашего ее раздражало, а когда он пытался участвовать в уходе за нами, все ее негативные чувства усиливались.
- - не испытывая сексуального влечения к своему нелюбимому мужу, или после ссоры, испытывая неприязнь, наша мать всячески оттягивала возобновление сексуальных отношений с нашим отцом, прервавшихся в связи с ее беременностью и родами.
- Поэтому раздражение на мужа носило здесь еще и защитный характер, являясь в значительной степени подсознательным.
- И вот папа – наш отец - появлялся в комнате, где наша мать занималась нами.
- наша Мать раздражалась и пыталась всячески оградить нас от какого-либо вмешательства мужа в нашу совместную с матерью жизнь.
- мы видели каменное лицо нашей матери, мы видели, с какой настойчивостью она загораживала собой "чужого", огрызалась, одергивала тянущиеся к нам руки.
- Мы пугались и плакали. Мать срывалась и прогоняла отца: "Не видишь, она тебя боится!"
- Отец уходил, а нам достанется эмоциональная холодность, перенесенная матерью с нашего отца.
- мы же нуждались не в холодности, а в эмоциональной поддержке.
- или отец оставался, он отодвигал мать и начинал заниматься нами. Мы переживали в этот момент острую тревогу, мы сначала протестовали, кричали, затем отчаивались, теряли надежду, стихали и, наконец, демонстрировали отстраненность
- подобные сцены не проходили бесследно.
- мы начинали проявлять к матери двоякое отношение - мы то тянулись к ней, то, напротив, отталкивали ее от себя.
- мы потеряли чувство защищенности и не знали, надо ли нам приближаться к той, что может вот так легко предать нас в момент опасности.
- мы теряли ощущение абсолютной защищенности, теперь мы не у Христа за пазухой, а если же мы еще там, то знали теперь, что "за пазухой" есть прореха.
- учитывая то, что наш отец выпивал, а наша мать не была доброй и чуткой, мы испытывали негатив по полной программе, испытывали постоянно стрессы
- в нашей семье царила нездоровая атмосфера, к тому же мы жили в паре с одинокой соседкой, которая вела разгульный образ жизни
- так в годовалом возрасте мы познакомились с конфликтами, которые скрыто или явно царили в нашей семье.
- уже в этом возрасте мы узнавали о том, любили ли друг друга наши родители, каковы их
отношения с их родителями, и понимали - Эдем не создан для счастья, он лишь плацдарм, на котором разворачивалась борьба неведомых нам сил.
- наша мать ничего не подозревала и продолжала заботиться о нас как могла
- Функция матери - охранительная. Она обеспечивала нам безопасность в жизни.
- в обязанности отца входили учить нас, руководить, чтобы в дальнейшем мы справлялись
с задачами, которые ставило перед нами общество, в котором нам предстояло жить.
- Первой нашей эмоцией – была эмоция горя.
- Мы не приходили в мир, мы исторгались из мира, которым для нас было тело нашей матери.
- Сразу же мы узнавали две важные вещи: то, что существование наше не будет безоблачным, и то, что мы очень нуждались в наших родителях.
- Нам предстояло расти, но с нами росла и тревога. Поначалу она не осознавалась, но то, что она связана с нашими родителями и проявится в отношениях с ними, было ясно
- Материнская любовь - это данность, и требуется только одно: быть ее ребенком. Но
все не так безоблачно в этой "гарантированной" любви. Ее не нужно заслуживать, но ее нельзя добиваться, тем более контролировать. Либо она есть - и это равно блаженству, либо ее нет, и жизнь лишается всех своих прекрасных красок, но ничего нельзя изменить, ибо невозможно материнскую любовь искусственно воссоздать
- возможно, нас разлучали с матерью
- мы, привыкшие к матери, знающие, что мы можем всегда на нее рассчитывать, реагировали на подобное расставание стандартно: сначала мы бурно протестовали - кричали, бились, отказывались от контакта с людьми, которые пытались нас успокоить, не принимали еды и т. п. Потом наступал момент отчаяния, когда мы теряли надежду, убедившись в безрезультатности своих попыток дозваться матери. И если прежде наш плач был гневным и громким, то теперь становился заунывным, монотонным, в нем слышалась безысходность. И уже после этого следует третий этап - этап отстраненности, когда мы начинали откликаться на проявления внимания со стороны людей, которые нас окружали, однако же появление матери воспринималось пассивно и равнодушно
- такая реакция на разлуку с нашей матерью у нас закрепилась.
- так же мы позже реагировали на развод родителей
- всё происходило со скандалом, выяснением отношений с криками, рукоприкладством, битьём посуды и хлопаньем дверьми
- позже мы так же реагировали на разлуку с любимыми
- мы почувствовала, что земля уходит у нас из-под ног. Мы ощутили отчаяние и попробовали отстраниться, как тогда, в детстве, только теперь мы делали это "по-взрослому",
- мы реагировали так, как умели.
- наши родители, уезжая куда-нибудь, оставляли нас на попечение нашего старшего брата или других людей, которые могли обходиться с нами не так, как мама
- мы попадали в больницу, а нашу мать к нам не допускали
- за нами ухаживал посторонний человек, медсестра, которая не была достаточно терпеливой и внимательной, чтобы помочь нам справиться со стрессом, пережить временную разлуку с родителями...
- наша мама не реагировала на наш крик, оставляла нас одних "накричаться вдоволь" или сама кричала на нас, трясла в раздражении
- отсутствовала подлинная теплота и привязанность.
- мы могли вынести очень многое из того, что часто относится к травматическим факторам, - внезапное отнятие от груди, периодические побои, переживания на сексуальной почве, - но все это до тех пор, пока в душе мы чувствовали, что являемся желанными и любимыми.
- мы страдали от острого чувства беззащитности.
- И это чувство было в нас настолько сильно, что тревожность, которой оно проявлялось, трудно было даже заметить.
- Чувство собственной беззащитности сопровождало нас, по сути, всю нашу жизнь, и потому наша личность изначально формировалась с такой деформацией. Часть инстинкта самосохранения, которая отвечает за чувство защищенности, с самого начала Нашей жизни потерпела фиаско
- С двух-двух с половиной лет начинался новый период в нашей жизни
- Теперь мы могли передвигаться самостоятельно и отчасти понимали, что намговорили.
- наши представления о мире были еще очень и очень далеки даже от просто детских, пока они - просто младенческие.
- мы не понимали, что мы - это мы. Мы продолжали называть себя в третьем лице: "Марина хочет игрушку!"
- это очень странное время в нашей жизни. Это период освоения Рая - мы нарекали именами животных и птиц, мы могли делать все, что нам заблагорассудится. С одной стороны, мы еще не видели препятствий, которые бы мешали выполнению наших требований, мы просто не догадывались об их существовании. С другой стороны, наши родители воспринимались нам как всемогущие существа, как божества - они самые сильные, самые красивые, они все могут.
- мы верили в то, что мама "все может"
- в нашем сознании мама и папа обладали волшебными свойствами. Более того,
до трех-четырех лет, пока мы еще психологически не были разделены со своими
родителями, нам казалось, что сила наших родителей - это наша сила, возможности наших
родителей - это наши возможности. Вот почему всякий новый кол, вбитый в трещину,
по которой впоследствии произойдет этот разлом, отделяющий нас от наших
родителей, воспринимался нами крайне болезненно
- Мы обнаруживали различные действия или формы отношения родителей к нам,
которые не могли не вызывать в нас враждебность, такие, как предпочтение нам брата и других детей, несправедливые упреки, непредсказуемые колебания между чрезмерной
снисходительностью и презрительным отвержением, невыполненные обещания
- Любой родительский поступок, гласящий: "Я - это я, а ты - это ты", свидетельствовал для нас об утрате нами того могущества, которым мы, как нам казалось, прежде обладали, отождествляясь со своим родителем.
- первое место в списке таких поступков занимало наказание.
- нас наказывали с самого младенчества. Мать могла сказать нам что-нибудь грубым, полным недовольства голосом: "Перестань орать! Я не могу больше выносить твоего крика!" Отец может хлопнуть нас по пятой точке, сказав при этом: "Перестань кричать!" или "Никогда не смей так больше делать!"
- Но это еще не было наказанием. Оно не формулировалось, не подавалось нашими родителями как наказание, или они еще не могли быть восприняты нами как таковые.
- Для нас такие моменты - пока только часть какой-то игры, пусть и не самой приятной, пусть и странной, нежелательной для нас, но именно игры. В одних случаях нам говорили: "Иди сюда!", в других - "Не ходи туда!" Когда-то нам говорили: "На, держи!", в других - "Брось, не трогай!" В одних случаях нас гладили по голове, в другом - давали шлепка. Разумеется, приятнее, когда говорили - "Иди!", "Бери!" и гладили по голове. Иные инструкции не были столь приятны, но понять, что это наказание, нам было трудно. Ведь в нас не было еще "личности", способной "понести наказание
- мы не чувствовали себя психологически самостоятельными, хотя нашим родителям и казалось, что мы стали слишком "своевольничать".
- мы просто пугались, когда нас наказывали; после нескольких болезненных процедур мы начинали бояться делать то, что было так или иначе связано с запретом
- В нашей жизни был день, когда агрессия наших родителей впервые была сформулирована именно как наказание, подана нам таким образом: "Ты наказан!"
- Этот эпизод из нашей личной истории - один из самых серьезных и одновременно самых болезненных, некая поворотная точка в наших отношениях с родителями
- это событие приходилось на трехлетний возраст, то есть на тот момент, когда мы начинали потихоньку ощущать себя личностью, именно в три года у нас появлялись хоть и начальные, но все же весьма отчетливые формы будущего "я". И именно благодаря этому, благодаря появлению такого "адресата" наказание как стандартизированная воспитательная процедура оказывалось возможным
- первое настоящее наказание - оно могло быть физическим (простой подзатыльник, порка ремнем, ссылка в угол или просто в другую комнату), а может быть и психологическим,
- Поначалу мы испытывали шок, нам было непонятно, что происходит, нам казалось, что это какой-то розыгрыш, этого просто не может быть. "Как?! Меня поставили в угол - что это значит?! Меня отшлепали, причем так демонстративно, показательно, словно бы хотели мне этим что-то сказать! Что?! Почему таким образом?!"
- мы не верили, отказывались верить в возможность такой формы общения с нами. Ведь если это так, то нам придется признаться себе в том, что родительская любовь к нам - это фикция, обман, наигрыш, маскарад. Разумеется, это невозможно
- когда наш родитель прекращал свою экзекуцию, мы думали: "Да, все правильно. Не может быть. Мне показалось. Конечно, так со мной не могли поступить".
- мы уговаривали себя не принимать случившееся в расчет, мы уговаривали себя - "Ничего не было! Случайность! Недоразумение!"
- Но что-то в нас на самом деле треснуло, надломилось. Мы затаивались и ждали, мы
словно бы спрятались в засаде. Повторится или не повторится? Почудилось или
правда было на самом деле? Вот почему повторное наказание оказывалось фатальным.
Худшие наши подозрения, в которых мы даже боялись себе признаться, становились
реальностью.
- переживая этот ужас, мы пытались докричаться до своих родителей
- мы переживали шок от первого осознанного нами наказания - мы могли замкнуться в себе
- мы не знали, как вести себя дальше, как реагировать на произошедшее, мы были дезориентированы
- мы ощущали свою беззащитность и беспомощность. С этого дня мы были изгнаны из Рая и даже не знали, за что.
- Ведь что бы мы ни натворили, этот проступок не мог караться столь жестоко. Но факт остается фактом - мы поняли, что наши родители - это отдельные люди и мы в их власти, а потому можем лишь рассчитывать на их благосклонность, но требовать ее бессмысленно.
- В этот же день под сомнением оказывалась и родительская любовь. Любящий не мог бы выгнать нас из Рая, даже если бы мы совершили смертный грех, а в отсутствии оного это и просто невозможно!
- с момента изгнания нас из Рая, мы начинали запоминать случившееся.
- Наше "я" появилось не сразу. Поначалу мы отождествлялись со своими родителями,
между нами не было границы. Это делало нас сильными и уверенными, это ощущение
отодвигало тревогу. Но настал день, когда мы впервые почувствовали себя
наказанными - день, когда мы почувствовали себя, день, когда мы поняли, что
родители – это другие люди. С этого момента чувство защищенности покинуло нас
безвозвратно, и наша тревога впервые отчетливо заявила о себе
- Главная причина того, что мы не получали достаточной теплоты и любви,
заключалась в неспособности наших родителей давать нам любовь вследствие их собственных неврозов
- В идеальном случае материнская любовь не должна препятствовать нашему взрослению. Она не должна поощрять нашу беспомощность, не должна продлевать период нашей зависимости от нее, а, наоборот, должна была помочь нам стать независимыми. При этом мать обязана была смотреть на мир оптимистически, чтобы не передать нам чувство неуверенности и тревожное состояние
- наша мать не была такой идеальной матерью
- она была нервной, холодной женщиной, занятой своими делами, уделявшей нам мало внимания, не давала нам ласку, больше любила и гордилась братом, постоянно запрещала нам что-то и осаживала, была резкой и грубой
- наши родители поступали так, как они поступали; в какой-то момент жизни мы и
наше душевное состояние не являются для них главным приоритетом. Они решали свои
проблемы, мучились своей болью и заставляли нас, ничего не ведающих об этом,
страдать и думать, что нас не любят.
- наши родители наносили нам травмы
- надо принять своих родителей такими, какие они есть, со всем их "добром", или ждать, что они в какой-то момент "все поймут, изменятся и все исправят".
- нам не хватало "беспричинной" материнской любви и когда мы вырастали.
- будучи взрослыми, реализовать свою потребность в безоговорочной материнской любви нам намного сложнее.
- других родителей у нас нет, а мы нуждаемся в том, чтобы жить, не держа на них зла - той
бессильной злобы, которую они зачастую формируют в нас своими бездумными, а подчас и просто жестокими действиями.
- репутация наших родителей с применением первых наказаний серьезно
подрывалась.
- Из единого и всемогущественного бога они превращались в жителей Олимпа - их много, они разные, кто-то важнее, кто-то не так важен, и главное - каждый из них решал свои собственные проблемы.
- раньше мы считали, что у наших родителей нет никаких проблем, или мы лишь смутно о них догадывались, когда ощущали материнское напряжение, ее растерянность, страх или раздражение
- теперь же все это, прежде скрытое, вышло наружу. Оказалось, что проблем у них предостаточно, причем и между собой, и с их родителями, то есть с нашими бабушками и дедушками
- До трех лет мы ощущали себя центром Вселенной, пупом земли, и нам просто в голову не приходило тревожиться. "Все возможно!" - мы жили этим лозунгом. Но после трех лет мы вмиг оказались "тварью дрожащей" , человеком, чьи права и возможности не только ограничены, но и требуют одобрения цензурой.
- мы отчаянно протестовали, но теперь у родителей был новый инструмент -
"наказание". Нас пугали, причем часто мало задумываясь о том, чем для нас оборачивался этот испуг.
- когда нам в трехлетнем возрасте говорили, что за ту или иную провинность нас отдадут "дяденьке-милиционеру", или нас заберёт «Бука», нас это действительно пугало - ведь мы еще не сомневались в честности своих родителей .
- Подтекст, подвох, скрытый смысл родительских слов и, наконец, откровенный обман мы начинали подозревать и понимать позже - в три-четыре года. И если мы слышали ту же фразу в этом возрасте, она не вызывала того прежнего на миг парализующего испуга, она
нас озадачивала и оскорбляла.
- Но особенным, изощренным оскорблением являлось для нас наказание. То, что нас начали наказывать, это мы поняли, но не могли понять смысл наказания
- эта премудрость взрослых находилась за гранью нашего понимания. "А и за что меня наказывать? Мне понравилось это, и я взяла. Мне захотелось пойти туда, и я пошла. Мне не хочется есть, и я не ем. Что такого?!"
- С появлением в нашем языке оборотов "я", "мне", "мое" и пр. в нас появлялась личность, а следовательно, и возможность наказания. Возникал адресат - тот, кто может быть наказан. Ведь наказание - это не дрессировка, это обращение к личности.
- Наказание - это воспитательная процедура: "Ты должен понять, что так делать нельзя!", "Тебе должно быть стыдно!", "Постой в углу и подумай!" И если мы не почувствовали себя униженными, оскорбленными или, на худой конец, насмерть испуганными, наш родитель не считал, что воспитательный маневр достиг желаемого эффекта. Да и сами родители, когда наказывали нас, по большей части руководствовались не воспитательными целями, а потребностью выместить собственное раздражение и отомстить нам за наше непослушание
- мы стали чувствовать, что наказание - это способ, которым родители вымещают на нас свои эмоции. Мы стали понимать, что это месть, а вовсе не "воспитание", о чем наши родители так любили нам рассказывать: "Я на тебя не сержусь, но я наказываю тебя, чтобы ты понял, что так поступать нехорошо!" Ха-ха! Так мы и поверили! Львиная доля информации, которую мы получали тогда из внешней среды, была информацией визуальной, акустической, тактильной, и лишь считанные проценты - вербальной. Проще говоря, смысл слов доходил до нас в последнюю очередь, а вот прищуренные глаза,
сдвинутые к переносице брови, сжатые челюсти и кулаки, наконец, высокие ноты в
голосе - это было для нас неоспоримым аргументом.
- Мать или отец говорили нам: "Я люблю тебя! Ты мне дорог! Я делаю это ради тебя!"
Но это ничего не значило, ведь мы видели, как при этом гневом горят их глаза,
дергается изогнутая бровь, предательски дрожит и хрипит от напряжения голосовых
связок голос, брызгает слюна, а руки сжимают нас до синяков. И то, что именно они
говорили, не имело для нас в этот момент ровным счетом никакого значения. Мы
видели разгневанного зверя и понимали, что нас ненавидят, что нам мстят, что нас
наказывают...Все это мы поняли, может быть, и не так обстоятельно, но суть уловили точно!
- что думали в этот момент наши родители – не важно, но, производя над нами свои экзекуции, они объясняли нам множество разных, весьма интересных вещей...
- нам говорили, что так себя вести нельзя, потому что "папа будет недоволен". Мы слышали: "Что мы. теперь скажем маме?" Ну и, конечно, самые примечательные - подробные объяснения: «Не веди себя так при бабушке!», и другое…
- Родители уверены, что поскольку они делают для всех детей одни и те же вещи, то
можно ожидать от них одних и тех же результатов. Они упускают из виду тот факт, что делать-то они делают, но в том, как они это делают, как раз и состоит разница между принятием и отверждением. Большая часть родителей неспособна или не имеет желания увидеть, насколько важны их бессознательные позиции, к которым так чувствителен ребенок.
- нам говорили: Разве ты не знаешь, что она этого не любит?!", или "Только не говори об этом папе, а то он рассердится!", или "Скажи дедушке, что ты его любишь, а то он обижается!"
- Мы стали понимать, что от нас ждут какого-то определенного поведения, и не потому,
что нужно само это поведение, не потому, что это поведение является "правильным", а потому, что это нужно для достижения каких-то определенных целей. Не наших целей, а тех, кто нам их объяснял.
- нам было наплевать на то, рассердится папа или нет, если он сердится, например, на маму или на бабушку? Чтобы научиться сострадать в таких вопросах, нам нужно было еще психологически созреть (прожить, по крайней мере, еще года два-три). А какая нам была разница, обидится дедушка или нет? Если мы этого дедушку всего пару раз в своей жизни видели (если и помним об этом) и уж точно не испытывали к нему никаких нежных, оберегающих чувств
- мы поняли, что то поведение, которое от нас требуется, зачастую требуется от нас вовсе не потому, что так действительно нужно ("правильно" ) поступать, а потому, что это необходимо для достижения каких-то иных целей. Например, чтобы не вызвать отцовский гнев или не расстроить дедушку. Из этого, кроме прочего, мы не могли не сделать и еще одного вывода, что отцовский гнев - гнев далеко не всегда правильный, а взгляды дедушки на жизнь - в чем-то ошибочные, и, несмотря на это, с ними нельзя не считаться.
- Вся эта ложь - гигантская, всеобъемлющая, всепроникающая, на которой стоит любая
семья, все это мерзкое манипулирование открылось нам во время наказания. Мы поняли, что нас наказывают не потому, что это "нам нужно", не потому, что этого требуют какие-то "правила", не потому, наконец, что это "само по себе важно", а просто потому, что идет некая неизвестная нам игра, в которой мы выполняем какую-то пока совершенно непонятную роль.
- наши родители, воспитатели, опекуны, бабушки и дедушки, так любящие рассказать "ничего не понимающему ребенку" о самых сокровенных тайнах внутрисемейных отношений, даже не догадывались о том, сколь большие и далеко идущие выводы мы могли сделать, когда сидели в этот момент у них на коленях и, кажется, пропускали все сказанное мимо ушей. Они рассказывали нам, что кто-то в нашей семье любит, а кто-то - нет, что кому-то в ней приятно, а
кого-то, напротив, расстроит, рассердит, обозлит. Мы и слушали и не слушали, но когда нас наказывали, наш ум сводил все эти ниточки воедино
- нам становилось понятно, что мама боится бабушки, что папа в конфликте с дедушкой, что мама недовольна папой, потому что он беспрекословно слушается бабушку. А потому наказание, которое мы переживали, связывали вовсе не с тем, что мы что-то сделали неправильно, а с тем, что на это наше действие кто-то третий из родственников среагировал так, что это доставило неприятность тому, кто нас теперь наказывал. Понять это несложно, ведь когда мы оставались с этим своим родственником один на один, количество его недовольства нами снижалось на порядок
- Мы стали чувствовать, что оказались заложниками какой-то игры. Один из взрослых нам что-то разрешает, а другой - не разрешает. Следовательно, запрет не является абсолютным, значит, это не запрет. Но кто-то из взрослых просит, чтобы мы не делали этого "что-то" при другом взрослом. И когда мы не слушаемся и делаем, этот взрослый раздражается, а тот, которой говорил нам этого не делать, нас наказывает, причем с ожесточением, и приговаривает: "Я же говорил (говорила) тебе, что этого делать нельзя!" Но мы-то знаем, что можно, и теперь мы понимаем, почему "нельзя" и что значит это "нельзя".
- Бабушка разрешала нам есть варенье, а мама запрещала. И бабушка говорила: "Ешь, пока мама не видит". Потом мы тянулись за тем же вареньем при маме, она ругалась и гневно спрашивала бабушку: "Ты что, опять его кормила вареньем?! У него же аллергия! Сколько можно тебе говорить!" А бабушка говорила, что она ничего такого не делала или делала, и считает это правильным. И когда она это говорила, мы уже понимали, что стоит маме уйти, и нам влетит от бабушки по первое число. И это "влетит" взрослые называют "наказанием", а мы понимаем, что это у них "разборки", а на нас им наплевать...
- Почувствовав себя марионеткой в играх взрослых, наших родителей и их родителей и
еще теть, дядь, братьев, сестер и черта в ступе, мы поняли, что наша беззащитность - вещь абсолютная и неизбежная, надо лавировать, надо защищаться
- реальное отсутствие теплоты чаще маскировалось, чем проявлялось открыто, и наши родители утверждали, что учитывали в первую очередь наши интересы
- мы считали, что мужчины - "толстокожие болваны", лишенные чувственности и чувств. Девочкам эту мысль частенько прививают матери, мальчикам - отцы. Да и сами дети культивируют внутри своих сообществ соответствующие стереотипы. Мальчикам, как известно, нельзя плакать, девочкам - вести себя агрессивно.
- В действительности же мужчины чувствительнее не менее женщин, более того, отличаются ранимостью и памятливостью. Женщины же, вопреки господствующим стереотипам, разумные и рациональные существа, куда более приспособленные к жизни . В результате этой социальной лжи женщины принуждены молчать и терпеть, а мужчины - скрывать свои чувства и мучиться от своей нелегкой "мужской доли". Кому это нужно - неизвестно, но коли заведено, извольте, что называется, исполнять. Вот и исполняют...
- вырастая и общаясь, или живя с мужчиной, мы и не подозревали, что наш мужчина - чувственный, тонкий, внимательный, так как он не имел привычки рассказывать о своих чувствах нам. Мы думали, что он нас не любит и не понимает, а потому устраивали ему бесконечные экзамены, надеясь не то убедиться в его нелюбви, не то пробудить в нем любовь, не то просто вызвать у него всплеск хоть каких-нибудь чувств. Короче говоря, мы ничего не говорили прямо, а он ничего не чувствовал открыто. В результате мы думали бог знает что, а он чувствовал то же самое.
- Начиная где-то с четырех лет и старше мы стали всерьез задумываться о том, любят ли нас наши родители. Тогда мы впервые спросили свою маму: "А ты меня любишь?" И сам факт появления этого вопроса свидетельствовал о многом. Ведь он вряд ли придет в голову ребенку, не сомневающемуся в том, что его любят. Потому нетрудно предположить, что к этому возрасту у нас уже было полным-полно сомнений на этот счет.
- самое значимое в нашей жизни - материнская любовь. Ощущая ее, мы сразу чувствовали себя защищенными, не ощущая - испытывали тревогу. Любовь - это чувство защищенности, и все мы это хорошо знаем по собственному опыту.
- Когда мы влюблялись в мужчину по-настоящему и ощущает взаимность, у нас резко снижался уровень общей тревожности - мы чувствовали себя как за каменной стеной.
- на любовь мы реагировали адекватно- мы переставали тревожиться
- нам важно было чувствовать себя любимыми, ведь любовь родителей давала нам ощущение защищенности. И родители хорошо это знали, в противном случае они бы не пользовались "любовью" (точнее - "нелюбовью" ) как средством наказания и эмоционального шантажа.
- "Если ты немедленно не перестанешь шуметь, я не буду тебя любить!" - Говорила нам мама, полагая, что так она "воспитает" хорошего человека. Мы пугались, переживали состояние тревоги и начинали врать.
- мы не могли верить любви человека, который постоянно на нас раздражался, был недоволен тем, что вы делали, кричал на нас, распускал руки, а эпизодами превращался в ледяную статую - игнорировал нас и наши чувства?
- мы не могли долго сохранять святую и невинную уверенность в том, что он нас любил.
- мы приходили к умозаключению, что любви здесь нет, что она - фикция, выдумка, обман.
- Несправедливое наказание было мучительно, а когда нас наказывали нелюбовью, то вдвойне.
- мы не понимали, почему нас наказывали. Вины своей мы не чувствовали, любое наказание только ранило и оскорбляло нас.
- мы не были способны понять "высокий и великий смысл" наказания, к чему призывал
нас взрослый, это было за гранью нашего понимания. И мы реагировали, делали выводы, чувствуя, что несправедливо и жестоко наказаны, что нас не любят
- мы понимали, что нас обманывали, ощущали, что нас не любят, и перед нами вставала необходимость врать, чтобы быть любимым.
- Ложь, на которую мы шли, - это способ защиты, но, с другой стороны, это лучший повод для нашего родителя проявить свою нелюбовь. "Ты это сделал?!" - спрашивала мама. "Нет, не я!" - испытывая ужас, врали мы. "Почему ты его ударил?!" - спрашивала мама. "Он первый начал!" - испытывая ужас, врали мы.
- Нам необходимо было врать своему родителю, чтобы избежать наказания, и это было для нас гигантской травмой.
- Разумеется, здесь страдали не наши "моральные чувства"; не с тем связаны были наши переживания, что мы знали - "Врать нехорошо!"
- наша ложь заставляла чувствовать собственную разделенность с мамой (или папой). Если нам приходится врать, значит, нас не понимают и не любят. Ужас этого откровения пронзал нас насквозь, потому что те, кого мы любили, те, кому мы доверяли, те, кому мы беззаветно верили, оказывались "другими людьми".
- если прежде ощущение единства со своей матерью (или отцом, если он активно участвовал в уходе за нами, начиная с самого младенчества) давало нам ощущение защищенности, то теперь ощущение этого разделения, напротив, приводило к острейшему чувству тревоги.
- нас словно бы второй раз выбрасывали из материнской утробы, причиняя тем самым невыносимые страдания. Теперь эта "утроба", правда, не анатомическая, а психологическая, Но что с того?! Ощущение беззащитности поселялось в нас, причем, в самой сокровенной глубине нас
- Материнская любовь к растущему ребенку - любовь, ни на что не претендующая для
себя. Должно быть, это наиболее трудная форма любви из всех возможных и обманчиво кажущаяся легко достижимой из-за того, что мать так естественно и просто привязывается к своему дитяте, пребывающему в младенчестве.
- Родитель - это самый близкий, самый дорогой и самый любимый для нас человек.
- и если даже он не слышал и не понимал нас, не разделял наших чувств и не мог войти в наше положение, не доверял нам, наконец, и не был согласен с нами, что тогда думать о других людях? Каким может быть уровень доверия к ним?! И этот ужас толкал нас к родителю, но теперь совершенно иначе. Мы уже не ожидали, что с распростертыми объятьями и беззаветной любовью мы будем приняты любым. Теперь мы попытались хотя бы заслужить любовь, быть каким-то
- мы быстро понимали, что любовь наших родителей к нам не являлась безотчетной и всемерной. К нам относились хорошо, если мы того заслуживали. Просто так, из спортивного интереса, нас не любили.
- Когда мы вели себя так, как хотели наши родители, мы чувствовали, что они нам рады. Когда же наше поведение им не нравилось, они раздражались. Таким образом, мы делали вывод: нас любят не за то, что мы есть, а за то, что мы делаем, то есть они любят не нас, а что-то, что они хотят любить
- Иллюзия, что нас будут любить просто так, просто за то, что мы есть (а такова детская любовь к родителям, несмотря на любые их противоречащие этому высказывания и поступки), эта иллюзия заканчивала свое существование очень скоро. Мы разочаровывались в родительской любви, и неприятный осадок сопровождает нас теперь всю жизнь. "Заслуженная любовь", "заработанное благоволение" переносились нами с большой мукой.
- мы не чувствовали настоящей любви своих близких (прежде всего - супругов), думали, что нас любят за что-то, а не нас самих.
- «меня любят за что-то», «любовь можно заслужить», но в этом случае адресатом любви будет само это действие, поступок, а вовсе не мы сами.
- Любовь, которую мы "заслужили", оставила горький осадок предположения, что мы значим для объекта любви не сами по себе, а возможностью доставить удовольствие, быть полезными. В конце концов, может, мы вовсе и не любимы, нас просто используют
- родителей радовали мы сами и любили они самих нас, но реагировали они на наше поведение, и реагировали по-разному.
- мы же еще не умели отличать реакцию на себя и на свой поступок. В действительности,
если родитель раздражался, то, чаще всего, он раздражался на наш поступок, а не на нас самих, но мы не видели этой разницы. Если родители раздражались - значит, они раздражались на нас; а если раздражались, значит, не любили, считали мы
- мы были не способны понять, что происходило в душе нашего родителя, но зато мы видели его эмоциональные реакции. И если родитель был нам рад, то мы делали вывод, что мы любимы, а если мы видели, что наш родитель сердился, то делали обратное умозаключение. Мы были слишком малы и неопытны, чтобы думать иначе. И вот рождалось это чувство, в котором все - тревога, неуверенность в себе, ощущение одиночества и невротическое желание любви
- Невротическое желание любви - это желание, чтобы нас "любили просто так"; и поскольку же никогда нельзя знать, любят нас "просто так" или "за что-то", то недоверие к любви рождается почти автоматически. А если есть недоверие, то будет и желание проверить истинность чувств. Понятно, что такой экзаменатор самим фактом подобного испытания обязательно обидит чувства любящего. Заприметив эту обиду, он сочтет, что его проверка удалась - экзаменуемый не прошел экзамена, а потому, значит, нас не любят - "Я так и знал!"
- это невротическое желание любви рождалось в отношениях с родителями.
- мы хотели, чтобы нас любили искренне и не "за что-то",а "просто так" - то есть нас самих, а не что-то в нас. За этой мечтой стояло чувство детской тревоги, испытанный нами в детстве страх несоответствия ожиданиям своих родителей. Вдруг у нас не получится то, за что нас любят? В детстве мы научились жить с этим риском, и в последующем это чувство хотя и модифицируется, но никуда не пропадает. Страх, что мы не нужны или будем не нужны, ощущение, что нас любят не "просто так", а из каких-то эгоистических соображений, а в общем и целом - неуверенность в отношениях с другими людьми, - все это родом из детства.
- наказание вовсе не обязательно должно быть именно физическим, чтобы мы поняли, что нас наказывают. Психологическое наказание оказывалось куда более серьезным, сильным и травмирующим. Холодность и отчужденность, которую разыгрывали родители по отношению к нам, желая продемонстрировать, таким образом, как они относились к тому, или иному нашему поступку.
- живя с нашим мужчиной, мы замечали следующее: он временами реагировал странно -
когда ему что-то не нравилось, он не устраивал скандалов, а просто становился "холодным", отдалялся и словно бы специально выдерживал какую-то странную и мучительную для нас паузу.
- сначала мы пытались с этим как-то бороться - то устраивали сцену, то старались быть
нежными, предпринимали попытки как-то его задобрить, пытались играть аналогичную
"холодность". Ни одна из этих процедур не увенчивалась успехом, единственным "лекарственным средством", способным растопить холодное сердце, было время.
- и всё это время мы мучились, испытывали нелюбовь партнёра
- Приверженность воспитательным теориям, гиперопека или самопожертвование со стороны "идеальной" матери являются основными факторами, создающими ту атмосферу, которая более чем что-либо иное закладывает основу для чувства огромной незащищенности в будущем.
- мы искали ласки матери, сделав что-либо, бежали показывать, ожидая похвалы, но натыкались на холодность и отчуждённость
- у матери были свои проблемы: с нашим отцом, с соседкой, да и по натуре она была ничем не интересующаяся, отсталая от прогресса, уставшая от жизни женщина.
- что она могла дать нам?
- мы видели в соседской семье нежные отношения дочери с матерью и очень хотели того же, но на наши ласки мать нас только отстраняла и занималась своими делами
- мать была замкнута в себе, или срывала на нас обиды, нанесённые нашим отцом, так как мы были его любимицей, и она, чтобы досадить ему, кричала на нас
- в семье мы были одиноки, отец, который любил нас, чаще всего приходил домой пьяный и не замечал нас, а если и замечал, пьяный он был неприятен, от него пахло
- надежда была на мать, но и она ничего нам не смогла дать
- нас недолюбили, а потому мы так и не научились любить. Ведь мы любили только для того, чтобы самим чувствовать любовь, - это не любовь, любовь - это когда любишь так, что другой человек, тот, которого любишь, чувствует себя любимым.
- мы перенимали поведение наших родителей
- мы не сообщали о своих чувствах сразу, по мере их возникновения, а
держали их в себе долго, копили, а потом, когда чаша терпения перевешивала, мы выплёскивали всё и сразу, и не всегда вовремя, и не всегда на того, кто это заслужил, как делала наша мать
- Мать не просто должна смириться с неумолимым ходом вещей, она должна хотеть
отделения ребенка и способствовать этому. Начиная с этого момента, на материнскую любовь и ложится столь трудная миссия, требующая самоотверженности, умения отдавать все, не желая взамен ничего, кроме счастья любимого человека. Многие матери не справляются с этой миссией и обнаруживают неспособность к настоящей любви.

+10
13:05
1343
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...