Дурдом 2

  • Аспекты

Продолжение протокола по книге Курпатова "3 ошибки родителей".

Время чтения:
20 мин.
- когда тревога соприкасалась с ощущением нелюбви, возникала неуверенность.
- мы могли чего-то бояться, но если мы чувствовали себя любимыми, мы не демонстрировали признаков неуверенности. Несмотря на свой страх мы были смелы и решительны.
- Чувство, что нас любят, позволяет нам перешагнуть через свой страх, толкает на то, чтобы мы двигались дальше, превозмогали трудности.
- Но если мы не чувствуем себя любимыми, если у нас нет этого внутреннего ощущения
психологической защищенности, ситуация меняется с точностью до наоборот.
- И будучи ребенком, когда наше чувство внутренней защищенности находилось под большим вопросом, оказывались в этом смысле под ударом. Чувство беззащитности вело к ощущению неуверенности, мы не были уверены - ни в себе, ни в других людях, ни
в мире, нас окружающем
- мы испытывали желание быть любимыми, оно исходило из естественной, биологической потребности в чувстве защищенности. Но в какой-то момент мы понимали, что нас любили за то, что мы делали, а не просто так. Это большое и чудовищное открытие: любовь к себе нужно как-то вызывать. Мы присматривались к реакциям взрослых, смотрели, как они воспринимали те или иные наши поступки, что им нравится, а что оставляет равнодушными
- мы замечали, что какое-то действие нравится взрослым, вызывает смех, и старались это делать снова и снова при любом удобном и неудобном случае. Но вдруг в какой-то момент мама или папа начинают раздражаться и прогонять нас - надоели. Это раздражение взрослых - удар. Мы ведь делали то, что им нравилось, мы хотели вызвать их радость, чтобы почувствовать себя счастливыми. Ни того, ни другого не удалось, на табло обратный результат, и внутри - какое-то щемящее, опустошающее душу состояние.
- мы обрадовались, узнав, что и папа, и мама приходят в восторг, когда мы принимались мыть посуду - по-детски, так, как мы это могли, и так, как мы себе это представляли. И вот мы мчимся к кухонной раковине один, другой, третий раз, и делали это только потому, что знали - это нравится нашим родителям. Они смеялись, хвалили нас и говорили прочие приятные вещи. Но вот мама почему-то отстраняла нас и говорила как-то грубо: "Ладно, уйди уже. Все равно потом перемывать. Еще разобьешь чего-нибудь". Почему уйди?! Почему перемывать?! Почему она что-то разобьет?! Больно.
- мы говорили что-то, и все вокруг приходили в восторг. В следующий раз мы повторяли ту же фразу, но при других обстоятельствах, и нас ругали. После той же самой произнесенной нами фразы взрослые ругались: "Что ты такое говоришь?! А ну перестань немедленно! Так с взрослыми нельзя разговаривать!". Сколько таких ситуаций мы пережили за свое, в сущности, столь недолгое детство? Какой след они в нас оставили? Их бесчисленное количество, а след, оставленный ими, неизгладимый. Но, может быть, самое серьезное последствие этих "маленьких трагедий" для нашей будущности составляет иной их аспект.
- мы не принимали себя такими, какие мы есть, мы хотели быть лучше себя. Наш идеал, то, какими мы хотели быть, - это вечная линия горизонта, широкая, насколько хватает глаз, и постоянно от нас удаляющаяся. А начало этой танталовой муки здесь, в этих"маленьких трагедиях". Мы тянемся к этой цели - соответствовать некому "идеалу", мучимые своей внутренней жаждой, но всякий раз она ускользает от нас - все, как в детстве: мы хотели быть хорошими, чтобы нас любили, а не получалось.
- мы делали два вывода: - нас не любят, и - мы "не дорабатываем
- мы трактовали свои "маленькие трагедии", что мы недостойны любви, и превращались в апатичное существо, которое ничего не хочет, ни к чему не стремится, которому ничего не надо и для которого ничто не имеет значения.
- или мы решали, что просто недостаточно стараемся, то мы будем постоянно стремиться достичь свой идеал, пытаться себя изменить, и, разумеется, испытывать связанную с этим неуверенность и тревогу
- нам подробно объясняли – что мы можем стать лучше, "достойными людьми", и тогда нас будет за что любить и уважать. Поскольку же, несмотря на обещания, ни уважения, ни любви "победителям конкурса" не выделялось, то и получилось, что мы теперь очень хотим быть хорошими, очень боимся, что о нас подумают что-то не так, посмотрят на нас косо, не одобрят, не поймут, не поддержат.
- Нынешнее поколение подростков, чье раннее детство пришлось на конец 80-х-начало 90-х, все больше склоняются к первому способу решения этой задачи. Нынешние молодые родители просто физически не имеют сил заниматься своими детьми и показывать им, что у ребенка есть возможность "вырасти в их глазах".
- Так что нынешние подростки, на первый взгляд, менее тревожны, чем подростки прежние, но, право, это иллюзия. Человек, лишенный любви, чувства, что он любим, - тревожен, и тревожен тотально, хотя, конечно, проявления этой тревоги могут быть разные. Да, для нынешних детей спрятаться за личиной "пустого места" удобнее, но нам остается только догадываться, какой же сильной должна быть тревога, чтобы пойти на такую жертву. Мы же - дети соцсистемы - внешне куда более тревожны, нас большее заботит, мы из-за большего количества вещей переживаем, больше берем во внимание. Но что с того?!
- мы пытаемся, как и когда-то в детстве, заслужить любовь окружающих.
- мы ищем любви, а без нее живём с ощущением хронического ужаса.
- мы занимали агрессивную жизненную позицию, ведь в таком состоянии тревога ощущалась меньше.
- мы пытались забыться в алкоголе
- мы пытались себя постоянно чем-то занять, причем так, чтоб ни на что другое, даже подумать, времени не оставалось.
- мы везде находили проблемы и складировали свою глубокую, детскую еще тревожность в эти свои проблемы.
- наши родители обрекали нас на состязание с собственным "идеалом.
- Разумеется, они делали это не специально, но так получалось.
- Наши достоинства казались им естественными, их не замечали, ведь "так и должно быть", а наши недостатки они отмечали ("чтобы мы стали еще лучше" ). И мы чувствовали, что родители хотели видеть нас какими-то, какими мы не являемся. В последующем, впрочем, мы и сами будем пытаться разыграть эту пьесу - представлять себе некий "идеал" (то, какими мы "должны быть" ), стремиться к нему, а не достигая его - тревожиться. А достичь его невозможно, поскольку его нет, есть только ощущение, что мы "недорабатываем". Проще говоря, мы не удовлетворены собой, потому что наши родители не были вполне удовлетворены нами.
- наши родители пытались расстроить нашу дружбу с кем-либо, высмеивали проявление независимого мышления, игнорировали наши интересы - будь то художественные, спортивные или технические увлечения, все это, даже если в целом такое отношение родителей и неумышленно, но тем не менее ломало нашу волю
- мы очень хотели любви, мы разыскивали себе партнёра и потом делали все возможное, чтобы разочароваться в своей находке. Разочаровывались и освобождались - теперь нам было понятно, любви здесь нет, а потому и нечего тут ловить. Но это только иллюзия освобождения, и, несмотря на очередной "провал", мы, движимые своим желанием быть любимыми, продолжали поиск.
- мы искали мужчину, который бы нас любил, но боялись, что нам придется постоянно заслуживать его любовь, а потому мы просто рвали отношения!
- мы хотели выглядеть "хорошими", а потому все кругом виноваты - и проблемы свои за наш счет решают, и понимать не хотят
- мы боялись выглядеть глупыми, неловкими, несообразительными, некрасивыми, ошибающимися и слабыми
- мы даже не могли этого представить и потому испытывали тревогу, именно поэтому не могли быть настоящими - хорошими, именно поэтому нам приходилось изображать "хороших", притворяться "хорошими".
- мы не могли себе позволить быть такими, какие мы есть на самом деле
- мы не чувствовали себя любимыми в своем детстве. Но жизнь продолжается, и если мы по-настоящему хотим быть любимыми, мы должны научиться любить, а не изображать из себя достойных любви".
- общаясь с другими людьми, мы вставали в позицию защиты
- мы строили из себя уверенных в себе людей без проблем. А сами часто переживали. И были несчастны
- нас спрашивали - как дела? а мы отвечали - отлично. А на душе было гадко.
- Тревога и неуверенность - близнецы-братья. Если мы чувствовали тревогу, то мы
обязательно неуверенны, если же мы неуверенны, то где-то рядом пряталась тревога.
- До тех пор пока мы не ходили сам или ходили, но очень плохо, мы были достаточно неуверенны. Когда же мы начинали бодро двигаться на своих двоих и еще не говорили сложноподчиненными предложениями, мы выглядели вполне уверенными.
- второй период неуверенности закладывался как раз то время, когда мы сознательно определяли, целенаправленно отстраивали свои отношения с родителями. Именно в этот период, в основном, и закладывался основной массив нашей будущей тревожности.
- Неуверенность проявлялась в разных вещах.
- мы были неуверенны в своей работе, сомневались в своей профессиональной компетентности, страдали из-за своей внешности и привлекательности, сомневались в своих физических возможностях, испытывали постоянную неуверенность, связанную с финансами, страдали от неуверенности при общении с другими людьми, для нас
проблемой оказывалось принятие того или иного решения.
- мы чувствовали себя очень неуверенно на самом деле, но создавали видимость очень уверенного во всем человека, потому что боялись показаться слабыми. Мы жили в постоянном напряжении, контроле
- мы везде и во всём стремились быть первыми, чего бы нам это не стоило, даже жизни
- мы не чувствовали себя любимыми и не ожидали, что любое наше действие будет принято "на ура". Поскольку же никогда не известно, какая из наших выходок пройдет с успехом и под аплодисменты, а какая вызовет бурю негодования и повлечет за собой наказание, то, соответственно, и нерешительности здесь было где разгуляться.
- Девочки, по задумке, должны быть красивыми и умными, внимательными и исполнительными, чувствительными и чувственными и далее - по списку. Мальчики же должны быть серьезными, рассудительными, терпеливыми, ответственными, выносливыми, конечно, лишенными слезных желез плюс еще два-три десятка пунктов.
- нас часто одёргивали: - ты же девочка, должна вести себя так и так, а ты ведёшь себя как мальчик
- поэтому мы хотели быть мальчиком, но впоследствии понимали, что для мальчика нам необходимо ещё кое-что, и нам пришлось отказаться от этой идеи, и научиться вести себя как девочка
- Количество требований, которые предъявлялись к нам как к "представителям пола" -
огромно.
- Если же нам не удавалось выполнять данные требования, то мы испытывали неуверенность, которая распространялась не на одну только половую жизнь, но и на многие другие сферы нашей жизни. Мы не были способны отвечать всем этим требованиям на "все сто" Многие ожидания наших родителей и вовсе противоречили
друг другу.
- к нам предъявляли противоречивые требования, сочетать которые было невозможно, и мы мучились выбором одного из них, боясь ошибиться и не угодить родителям
- Как согласовать все это - противоречивые ожидания родителей, с одной стороны, собственные желания и представления, с другой? При условии, что ожидания родителей не содержали в себе серьезных противоречий, а собственные наши желания относительно малы вследствие нашей общей психологической слабости, возможно, нам это и удавалось. Но во всех иных случаях мы получали идеальную схему любого невроза.
- мы были в панике. Мы не знали, что предпринять и как поступить, при этом что-то делать нам было нужно. Вот мы и превращались в "непослушного", "нехорошего", "отвратительного" ребёнка, который еще сохранял надежду быть любимым
- вряд ли наши родители думали об этом нашем внутреннем конфликте
- они не оказывали нам поддержку в такой ситуации.
- поэтому наша тревога нашла способ своего выражения - неуверенность, причем, всеобщая – и в себе, и в других, и в окружающем мире. Таков результат, с которым нам приходится жить.
- Природа нашей неуверенности - реакции наших родителей на наше поведение.
- совершенно незначительная их реплика или просто мимическая реакция, которую мы, как нам кажется, даже пропустили мимо ушей и, вполне возможно, быстро забыли, могла поселить в нас тягостное чувство неуверенности и, соответственно, тревоги. В дальнейшем нам остается ее только развить и преумножить. Можно сказать, что родители, отказывая нам в поддержке и выказывая свое отношение к каким-то нашим действиям и поступкам, дают направленность развитию нашему будущему неврозу
- Значение отца в жизни девочки необычайно велико, причем оно столь же
существенно, даже если его физически нет (бросил, умер, растворился в воздухе ).
Но если он есть - это или большая удача, или катастрофа, потому что, как я уже
сказал, значение его в жизни девочки необычайно велико
- Отец мог стать для дочери прообразом идеального мужчины, которого эта женщина будет потом подсознательно искать всю свою жизнь и, разумеется, безуспешно. Тех, кого нет, как вы понимаете, найти нельзя.
- наш отец дискредитировал всю мужскую братию, убедив нас своим поведением в том, что настоящих мужчин в природе просто не существует.
- если наш отец обращал внимание на нашу внешность, это играло огромную роль в нашей оценке своей внешности, будем ли мы сами считать себя красивыми или сомневаться в своей привлекательности
- мы перенимали родительские черты и их характер, существенно видоизменив их под себя.
- если наша мать была требовательна по отношению к другим, нетерпелива и резка, то мы же совместили как требовательность к себе, так и требовательность к окружающим и так же нетерпеливы и резки. Это превратило нас в очень напряженного и вместе с тем агрессивного ребенка
- но мы проявляли свое недовольство окружающими не открытыми скандалами,
не истериками, а обидами, высокомерностью, подчас грубостью, но всегда и неизменно "правильной". То есть мы не были хамкой в привычном понимании этого слова, нет. Скорее напротив, были "воплощенной добродетелью", но не доброжелательной, а "со щитом и мечом".
- В детстве формировались и закладывались наши манеры поведения в будущем, несущие на себе печать окружения. Принципиальные изменения происходили лишь вследствие высокой степени самосознания или на стадии невроза благодаря индивидуально -психологическому подходу врача, когда пациент начинает понимать ошибочность своего стиля жизни.
- наши родители не задумывались о том, сколь важную и значительную роль они
играют в нашей жизни, не контролировали свои слова, не знали, что могут нанести нам непоправимый ущерб
- Классическим случаем неуверенности мужчин является страх не произвести на
женщину должного впечатления. Многие женщины даже не
догадываются, но в действительности мужчины чудовищно не уверены в себе и в
своей способности производить на женщину желаемое впечатление.
- Они тревожатся и защищаются от этой своей тревоги самыми разнообразными
способами - девальвируют умственные и иные способности женщин (говорят, что они
"безмозглые", "примитивные" ), отмечают их недостатки (прежде всего физические - "страшная", "толстая" ), ищут женщин, над которыми могли бы установить свою власть, отказывают им в праве принятия решений. Способов множество, но цель одна - заглушить свой страх, оказавшись неспособным пробудить интерес женщины к собственной персоне
- Откуда родом эта неуверенность и эти страхи? В самом общем смысле, источник
данных чувств состоит в зачастую полной неспособности понять женскую
психологию, а также страх признаться себе в этом. Но это только "в общем смысле", а фактически здесь все тот же, детский конфликт. Чаще всего подобный комплекс возникает у мужчин, которые без конца путались в материнских инструкциях и не могли умудриться соответствовать всем тем ожиданиям, которые возлагала на них мать, то есть
постоянно ее "разочаровывали", о чем она регулярно и сообщала своему сыну.
- Есть и вторая причина. Чаще всего подобная неуверенность и подобный стиль поведения встречаются у мужчин, матери которых унижали их отцов. В детском возрасте отец воспринимается ребенком как идеальный мужчина - "самый сильный и самый умный". И если даже такой мужчина оказывался неспособным произвести на женщину (мать мальчика) должного впечатления, то уверенность в своих способностях у детей мужского пола оказывалась подорванной в самом своем основании. Хотя бывают случаи, когда и отец играет в этом деле не последнюю роль.
- Если он ведет себя, как деспот в семье, и его жена (мать мальчика) его боится,
то ситуация получается аналогичная. Ведь сына-то она не боится, то есть отец
производит должное впечатление, а он - сын - не может. Добавим сюда еще и
уничижительные реплики отца: "Да какой из тебя мужик!", "Ты же размазня!", "У
тебя никогда ничего не получится!", и мы получаем полную картину бедствия -
мальчик, а в будущем - мужчина, будет чувствовать себя неуверенным в отношениях
с представительницами слабого пола
- Дочь для отца - это воплощение мечты: женщина, которая его беззаветно любит, женщина, которая одобряет все его поступки, женщина, которой он по-настоящему интересен. Даже мать часто не выполняет той роли в жизни мужчины, которую может исполнить его дочь. И он платит ей взаимностью - она для него самая красивая, самая умная, самая чуткая, "самая-самая".
- наша мать, с одной стороны, своеобразный поведенческий шаблон, та форма поведения, которая, до определенного момента, является для девочки единственно возможной, а потому "правильной". С другой стороны, мать - это извечная соперница. Для матери ее дочь также является соперницей, потому что для ее мужа эта маленькая женщина значит больше, чем она сама. С ней, с матерью дочки, муж может развестись, они могут стать друг другу чужими людьми, но с дочерью ее муж не разведется никогда - он ее вечный мужчина.
- И потому все, что отец одобряет в своей дочери, его жена и ее мать подвергает
серьезной ревизии. Если он говорит, что она умница, то мать проверяет - так ли это на самом деле. Если он восклицает, обращаясь к своей дочери: "Какая ты красавица!", мать проводит осмотр - так ли это? Если ему кажется, что его дочь - "молодец", ее мать инспектирует "объект" и, разумеется, приходит к обратным выводам. Потому что если отец выискивает в своей дочери достоинства, то она, неизменно и с завидным усердием, высматривает в ней недостатки. В результате - он видит прелести, она видит весьма сомнительные достоинства
- наш отец нас хвалил и поощрял, наша мать же вечно придиралась и орала по любому поводу
- у нас была потребность нравиться, в похвале, слышать комплименты от других, подтверждения, что отец прав
- наша мать считала, что она поступает правильно, когда указывала нам на те или иные недостатки - "А иначе кто из нее вырастет!" Эта логика кристально чиста, и в ней есть здоровое зерно. Однако сейчас речь о другом: как нам, оказавшейся в такой ситуации, определить "правильную" форму своего поведения? Как нам понять - что мы делаем действительно хорошо, а чего делать не следует?
- это вынуждало нас лгать, приучаться к тому, что вести себя надо по-разному - в одних случаях так, а в других - иначе. И все это вместе порождало в нас невыразимую, чудовищную неуверенность в себе. Трудно рассчитывать на себя, если с одной стороны у нас - одобряющий отец, который если и видел наши недостатки дочери, то пытался их не замечать, нивелировать, а с другой стороны - мать, которая выискивала наши недостатки и иногда даже с жестокостью выносила их на всеобщее обозрение
- Возникший своего рода двойной стандарт - это не просто разные точки зрения. Это
разные точки зрения молодой, а впоследствии и зрелой, женщины на саму себя.
- Нам то казалось, что мы все делали правильно, что так и нужно, а с другой стороны, у
нас возникало ощущение, что мы, напротив, все делали неправильно и сами никуда
не годимся.
- Такой внутренний разлад, такое внутреннее противоречие делало нас нерешительными, неуверенными в себе и слабыми перед ударами обстоятельств
- В нас словно бы постоянно спорят два человека: один говорит: "Ты все делаешь
правильно! Ты все делаешь хорошо! У тебя все получится! Ты молодец", а другой
немедля в ответ произносит прямо противоположное: "Ты не права! То, что ты
делаешь, и то, как ты это делаешь, ужасно, никуда не годится, отвратительно!" И
это внутреннее метание, эти душевные сомнения, это внутреннее смятение лежат
здесь - в нашем детстве, в наших отношениях с родителями
- в нашем подсознании отец - это тот, кто одобряет и может простить; а мать - та, кто будет всегда осуждать и видеть "дурную сторону", а если поддержит, то только почувствовав, что дочь сдалась.
- когда у нас налаживались отношения с мужчиной, наша мать становилась нам врагом, старалась исподтишка внести разлад в отношения, в разговоре не одобряла наш выбор, но делала это хитро, не открыто, указывала на его недостатки, ссорилась с нами, создавала конфликт, была часто не в настроении, что передавалось и нам
- когда же мы расставались и становились слабы и несчастны, мать всячески оказывала нам помощь, поддерживала, и была счастлива и радостна
- поэтому, когда у нас было всё в порядке в личной жизни, мы притворялись, что всё плохо и мы несчастны, играли роль страдалицы, что доставляло внутреннее удовольствие матери, лишний повод сказать: - я же тебе говорила…
- Зрелый человек объединяет в своей любви и материнское, и отцовское начало, несмотря на их полярность. Обладай он только отцовским началом - оказался бы алчным и бесчеловечным. Руководствуйся лишь материнским, был бы склонен к утрате здравомыслия и не был бы способен помочь себе и другим в развитии.
- мы всегда чувствовали себя особенной. А мама заставляла нас одеваться, как все
(на самом деле это значило - хуже, чем все), говорить, как все, думать, как все. Мы постоянно были ей что-то должны, что бы мы ни делали - все плохо. Ничем не угодишь, нас словно бы и не было совсем, но при этом только о нас и говорили. А папа всегда нас поддерживал. Он понимал нас без слов, мы с ним чувствовали себя свободной - легко, просто, уверенно. Нам с ним было хорошо, когда мы были вдвоем
- отец нам позволял все, а мать требовала от нас исполнительности и послушания
- позиция отца всегда была пассивной, и рассчитывать на его заступничество мы не могли
- Так мы, сами того не осознавая, загнали себя в состояние зависимости от сторонней, ни к чему не обязывающей любви. Когда мы нравились мужчинам, вызывали их интерес, чувствовали на себе заинтересованные взгляды мужчин, понимали, что мы им
нравимся, что они очарованы нами, мы чувствовали себя так, как мы чувствовали себя вместе с отцом, - уверенно, свободно и радостно. Когда же такого внимания нам не оказывали, мы замыкалась в себе подсознательно ожидая, что сейчас вот-вот "нагрянет мать".
- у нас проявлялся внутренний протест, направленный в сторону матери. Отличаться, быть особенной, уникальной, а не "серой мышью" - вот каким образом мы пытались протестовать против своей матери с её непониманием моды. И, разумеется, для того чтобы этот протест был весомым, опять требовались мужчины, проявляющие к нам внимание. Ведь если они проявляли к нам внимание, значит, мы особенные, уникальные
- нам необходимо чувствовать себя любимой- в этой фразе звучит желание
приблизить к себе отца и максимально отдалить мать, защититься от нее. В действительности, женщине значительно важнее любить, но мы могли влюбляться только в ответ на чье-то чувство. Так мы не чувствовали себя обязанными, должными что-то делать, мы как бы перепоручали ответственность за эти отношения на другого человека. Когда же мы расставались, то чувствовали беззащитность
- При всем при том, что мы хотели быть "особенной", "уникальной", мы не
чувствовали уверенности в себе. Потому что с самого начала, с самого раннего
детства эта наша естественная уникальность стала оружием, средством противостояния
матери и потому перестала быть естественной
- мы говорили:"Я люблю тебя, потому что я нуждаюсь в тебе"
- у нас вследствие определенного стечения обстоятельств сформировалась привычка тревожиться
- Если бы мы рождались сразу взрослыми и не пережили бы своего детства с его
воспитанием и с нашими родителями, то все эти причины были бы лишь небольшими
трудностями, которые мы бы легко могли преодолеть. И в этом виновато наше детство, оно научило нас чувствовать себя уязвимыми, оно заронило в нас зерно неуверенности в себе, ему мы обязаны тем, что не чувствуем себя счастливыми.
- наша тревога в значительной степени обусловлена недостатком ощущения любви со стороны наших родителей. Хотя, конечно, дело не в сексуальной любви и даже не столько в недостатке любви как таковой, а в ощущении недостатка этой любви
- возможно, что родители любили нас, но, по всей видимости, они делали это не так, как было нужно, чтобы мы чувствовали себя любимыми
- Наши родители - живые люди, и они совершают (совершали) естественные для людей ошибки
- когда у них было хорошее настроение, были силы и время, они обеспечивали нам ощущение комфорта и счастья; когда же у них было плохое настроение, когда им не хватало на нас ни времени, ни сил, они, сами того не ведая, повергали нас в пучину детских переживаний и размышлений, которые стали оплотом наших последующих тревог и комплексов
- В детстве мы пережили массу самых разнообразных психологических травм и стрессов, ни одна из них не прошла бесследно, а потому наши тревоги и неуверенность можно считать "нормальными".
- Мы живем так, словно бы не верим в свои силы, словно бы в любой момент все может
обвалиться, рухнуть, что нам не на что надеяться, не во что верить. И именно
поэтому в нас силен страх смерти, именно поэтому нам так хочется найти нечто, во
что можно верить всем своим существом, именно поэтому мы всю жизнь ищем человека
(или подсознательно надеемся найти), который бы понял нас целиком и полностью,
который любил бы нас за то, что мы есть
- Этим человеком является наш "подсознательный родитель". Не тот, который имелся
(или имеется) у нас в наличии, а тот, каким он был по нашему восприятию до тех
пор, пока нам не исполнилось три года. По сути, этот виртуальный, подсознательный родитель - не кто иной, как бог.
- мы ждем того, кто примет нас такими, какие мы есть, при этом он будет к нам несказанно добр и потому беззаветно любим нами. Чем не бог - любящий, любимый и всепрощающий?
- . Он - это искомое существо - должен оберегать нас (или, иначе говоря, мы должны чувствовать себя с ним абсолютно защищенными), давать нам ощущение свободы (а точнее сказать - уверенности в том, что наши поступки лишены риска). Нам остается вспомнить заветное "спаси и сохрани!", а также гарантии "счастия небесного" взамен на преданную и беззаветную любовь. Иными словами, мы ждем от него вечной жизни.
- этот искомый - должен быть тем, в кого хочется верить, чью безраздельную щедрость и непогрешимость хочется ощущать. Причем даже слово "вера" не кажется здесь вполне подходящим, оно недостаточно весомо. Ведь нам хочется даже не верить, а знать, то есть испытывать ничем не омраченную, непререкаемую уверенность, "сознание факта". Мы хотим не только того, чтобы это наше знание было лишено сомнения, нам хочется, чтобы у нас не было бы даже самой возможности усомниться - "абсолютное сознание". И так можно верить только в бога, которого ты ощущаешь всем своим существом
- Все это было в нашем младенчестве, а если и не в младенчестве, то хотя бы в утробе нашей матери, но было, и было обязательно. Потом это ушло безвозвратно, мы сначала усомнились, потом разуверились, наконец, поняли, что заблуждались. Все, на что мы надеялись, все, что казалось нам незыблемым и несомненным, пало и разрушилось. Из Рая мы попали в Ад, и миг этого падения стал нашим великим испугом, след от которого шлейфом тянется по всей нашей жизни
- Глубокая внутренняя беззащитность - вот то, что знакомо каждому рожденному человеческому существу. Сможем ли мы преодолеть это чувство? Хватит ли в нас силы отказаться от мечты, от поиска бога, которого нет, который лишь воспоминание нашего детского переживания счастья?
- если мы не признаем собственное ощущение внутренней беззащитности, ставшее оплотом нашей постоянной скрытой тревоги, у нас ничего не получится. Возможно, мы будем успешными, возможно, мы многого добьемся, но мы будем продолжать испытывать тревогу и потому мучиться
- с детских пор мы находимся в неустанном поиске своего счастья, пытаемся вернуться в тот Эдем, из которого нас исторгли. Но Эдема, о котором мы грезим, не было! Мы испытывали лишь ощущение Рая, так что это своего рода мираж, галлюцинация, сон. Мы можем создать свое счастье, сделать его собственными руками, но его не вернуть, потому что то счастье было тогда, когда нас самих еще не было, не было того "я", с которым мы себя отождествляем.
- мы испытываем беззащитность, но беззащитны ли мы? Не является ли это ощущение такой же иллюзией, как и покинутый нами Эдем?
- если наш Рай был иллюзией, то не иллюзия ли то, что мы чувствуем себя беззащитными, потеряв эту иллюзию? И что тогда все эти наши бесконечные поиски некоего бога (у кого "настоящего", у кого подсознательного), некоей защищенности? В действительности нам не от чего защищаться, и наша несвобода, рожденная страхом перед будущим, - такая же иллюзия, как и иллюзия нашей беззащитности!
- мы должны осознать: наша глубокая внутренняя тревога - фикция, привычка тревожиться, чувствовать себя слабыми, но вовсе не адекватная оценка реального положения дел. А потому если нам и следует что-либо искать, то прозрения, осознания того, что эта тревога - блеф, игра нашего собственного психического аппарата.
- в нашей жизни не было ни Эдема, ни Рая, ни богов. Было детство, которое уже миновало, но которое мы не сподобились отпустить вместе со всея своей тогдашней детской зависимостью, слабостью, неполнотой. Теперь мы взрослые, мы равные среди равных, и перед нами жизнь, которую мы строим собственными чаяниями и поступками. Какой она будет? Ровно такой, какой будут наши чаяния и поступки. И главное, что мы должны усвоить, что детство кончилось, и это очень хорошо.
- Все, что мы желаем изменить в детях, следовало бы прежде всего внимательно проверить: не является ли это тем, что лучше было бы изменить в нас самих, как, например, наш педагогический энтузиазм. Вероятно, лучше направить его на себя. Пожалуй, мы не признаемся себе в том, что нуждаемся в воспитании, потому что это беззастенчивым образом напомнило бы нам о том, что мы сами все еще дети и в значительной мере нуждаемся в воспитании.
- мы испытываем подсознательное внутреннее недоверие к окружающим, мы не можем верить в их искренность, и боимся им доверять
- мы подозреваем окружающих в возможном предательстве. Мы можем объяснять это
ощущение какими-то логическими закономерностями: "в жизни всякое бывает", "все может перемениться", "у него (нее) есть и свои интересы", "мало ли что может произойти". Но это только объяснения, за которыми стоит наше подсознание, которое просто не доверяет окружающим.
- недоверие начинается с первого предательства - нашими родителями. Конечно,
было бы большой ошибкой думать, что они тогда, в тот день, намеренно нас предали. Более того, возможно, нам лишь показалось, что это произошло, но какое это имеет значение, если, как говорят, осадок остался. Они, скорее всего, просто занимались нашим воспитанием, а вот мы почувствовали, что они игнорируют нас и наши желания. Поскольку до этого мы, отождествляясь со своими родителями, никак не предполагали, что это возможно, то, разумеется, психологический эффект от этого их поступка был подобен взрыву атомной бомбы над мирной Хиросимой
- Мы испытали ужас, осознав, что самый близкий человек, которому мы бесконечно и
неограниченно доверяем, может в любой момент сказать: "Твое мнение никого не
интересует!" или "Есть куда более важные вещи, нежели ты!" Оскомина, воспоминание того, детского еще, ощущения предательства близким человеком будет преследовать нас всю последующую жизнь. Мы будем подозревать окружающих в наличии у них корыстных планов на наш счет, мы будем видеть подтексты их высказываний, тайные умыслы и, в конце концов, чувствовать недоверие к тому, что они говорят и делают "для нас".
- Наши отношения с родителями - вот то, благодаря чему в нас сидит какое-то смутное, но при этом тотальное недоверие к другим людям, а как следствие - к самим себе. Да и как мы можем себе доверять, если мы способны так жестоко ошибаться, оценивая других людей и степень их расположения к нам. С другой стороны, если они относятся к нам так - то есть могут предать, проигнорировать, - то, видимо, мы на самом деле ничего из себя не представляем. Ведь если бы мы представляли собой действительную ценность, то ни подлости, ни предательства они в отношении нас себе не позволили бы.
- В такой ситуации искренность оказывается и вовсе невозможной! Если мы не доверяем другим, не доверяем себе, то о какой искренности вообще может идти речь?! Разумеется, мы подозреваем окружающих в неискренности и уже тем самым становимся неискренними в своих отношениях к ним. Поскольку же они пережили ровно такое же детство, со всеми теми детскими откровениями, которые так хорошо известны нам, то и с их стороны все будет точно то же самое: они будут сомневаться в нашей искренности, как мы сомневаемся в их чувствах и поступках.
- Таков порочный круг. Поначалу - до двух-трех лет - мы безгранично доверяли своим
родителям, но продолжалось это лишь до тех пор, пока мы не поняли, что они,
оказывается, могут поступать, совершенно не согласуясь с нашими чувствами и нашим
представлением о жизни (которое мы раньше считали общим, единым, одинаковым).
Пережив этот ужас, прочувствовав это разочарование, мы начали испытывать недоверие
к окружающим и к самим себе. Все это лишило наши отношения с другими людьми
искренности, мы стали играть, лукавить, врать и... запутались
- мы стоим перед альтернативой - продолжать жить так, как мы жили прежде, или что-то переменить в себе и в своем отношении к окружающим. В любом случае, мы должны понять как минимум три вещи
- возникшее у нас однажды ощущение, что наши родители нас предали, - возможно, только ощущение. Мы же должны оценивать поступок другого человека не по тому, что мы в связи с этим поступком чувствуем, а исходя из того, какова была мотивация этого действия внутри головы того, кто его сделал (впрочем, подвергая анализу собственные действия и поступки, было бы правильным думать иначе - о том, какой эффект наш поступок будет иметь для другого человека). Как они могли знать, что лично для нас будет значить этот их конкретный поступок, слово или хотя бы взгляд?
- даже если мы и не ошиблись в этом своем ощущении, если родители действительно предали нас, ориентируясь в своих поступках не на наши, а на какие-то собственные интересы и нужды, то это, скорее всего, было сделано не по злому умыслу, ведь жизнь, мягко говоря, чуть более сложная штука, чем одни только отношения между родителями и детьми. Мы не стремимся поверять наши слабости окружающим, и это вполне естественно, ведь здесь присутствует все тот же страх, все то же недоверие. Наши родители не были исключением и, конечно, скрывали от нас свои слабости, собственную зависимость. Простить их за это - вот то единственное, что здесь остается.
- нам необходимо осознать, что наше недоверие к окружающим подчас вовсе не следствие "здравого рассуждения" и "жизненного опыта", а просто наша еще детская привычка не доверять и сомневаться в искренности. Не то, что бы в мире людей нет и не может быть злого умысла. Но жить так, словно бы он - этот злой умысел - то единственное, что есть между людьми, это вовсе не "естественная самозащита", а напротив - способ лишить себя жизни, которая имеет смысл лишь в том случае, если мы все-таки способны на настоящую близость
- страшно доверять и страшно быть искренним. Это риск - от него никуда не деться, ведь мы уже, что называется, стреляные воробьи, причем залп был произведен оттуда, откуда мы совершенно не ждали подвоха. Но мы можем продолжать привычно бояться и дальше, а можем переступить через свое детство, оставив его позади, чтобы идти навстречу собственной жизни. Тревога, каким бы ни было происхождение, никогда не является хорошим советчиком в созидании хорошей жизни.
- доверие и искренность - естественное свойство любого человека
- для нас это сложно, наша жизненная история была в этом смысле весьма и весьма подмочена нашими родителями, но это вовсе не значит, что предательство – это неизбежная составляющая человеческих отношении. И только наш страх, а вместе с ним недоверие и неискренность, - то единственное, что является по-настоящему серьезным камнем преткновения в создании близких отношении, полных доверия и искренности.
- Одинокий человек - это только тень, а тот, кого не любят, одинок всюду и со всеми. Испытывая глубокую внутреннюю тревогу, недоверие к людям и самому себе, трудно не быть одиноким, а точнее сказать - не ощущать себя таковым.
- что такое одиночество, мы узнали в своем детстве. После очередного воспитательного мероприятия, проведенного родителями, мы традиционно чувствовали себя нелюбимыми, непонятыми, ненужными и, соответственно, одинокими. Тогда-то мы и стали учиться сострадать самим себе, у нас появилась способность в каком-то смысле даже наслаждаться этими чувствами
- Здесь традиционно срабатывал обычный физиологический механизм. Когда нас ругали
и воспитывали, мы испытывали крайне тягостные ощущения, но как только эта мука прекращалась, нас оставляли в покое, а потому мы могли насладиться прекращением наказания. Именно в этот момент мы и чувствовали себя одинокими, именно в этот момент мы сострадали самим себе. Регулярное сочетание положительного подкрепления (прекращение наказания) и соответствующих чувств (одиночества и сострадания самим себе) привело к установлению в нашем мозгу мощной условной связи - нам стали приятны эти чувства
- Будучи в одиночестве, мы страдаем, но нам это приятно, пусть и подсознательно. В конце концов, какая разница, как мы добиваемся приятного! Мороженое, конечно, вкуснее соленого привкуса собственных слез, но если в свое время эти слезы сочетались по времени и месту с положительным подкреплением (а так оно и было - в этом сомнений нет никаких!), то и они сойдут.
- мы не отдаем себе отчет в том, что мы испытываем наслаждение, переживая тягостное чувство одиночества и испытывая сострадание к самим себе. И это печально, поскольку, проникаясь такими чувствами, мы отказываемся думать о том, что мы можем быть счастливы в отношениях с другими людьми. У нас опускаются руки, и мы ничего не делаем для создания этого счастья
- наши родители часто нас не понимали и не понимают сейчас, они имеют какие-то свои представления о том, как мы должны жить, что мы должны делать и все такое прочее. И это нас и смущает (напрягает, расстраивает, бесит), но они искренне хотят нам счастья. Пусть они понимают его как-то по-своему, не так, как мы, пусть их попытки осчастливить нас не всегда удаются, но само это желание - дорого стоит!
- надо научиться ценить не то, что делается, а то, что хотят сделать.
- нам бы хотелось чувствовать себя любимыми, нам недостаточно знать, что нас любят.
- Но для этого мы должны уметь говорить на одном языке, а это подчас трудно, если учесть разницу разных жизненных опытов. Люди, пережившие войну, например, это совсем не те люди, которые не знают войны. Люди, которые воспитывались советской системой, это совсем не те люди, которые выросли в годы перестройки и тем более в "новой России".
- мы с нашими родителями разные, но одно и навсегда связывает родителей с их детьми - мы биологически (генетически) очень схожи со своими родителями. Мы наполовину их клоны - наполовину клон нашей мамы, а наполовину клон нашего папы. И это невозможно не заметить,, если мы смотрим не на то, что делают наши родители, а на то, как они это делают. Если приглядеться, то нетрудно заметить, что мы ведем себя точно так же, как они, - у нас те же повадки, такие же особенности реагирования. Возможно, мы проявляем то же упрямство, ту же силу характера, имеем те же слабости, недостатки и манеры
- Отличается наше внутреннее содержание, обусловленное той средой, в которой мы - то есть и мы сами, и наши родители - формировались, но психологический костяк - он похож, и очень! А если рассуждать таким образом, то разве оправданно винить родителей в том, в чем они не виноваты? У них не было другой, а тем более нашей окружающей среды, так что они просто не могли получиться другими. Может быть, сознание этого облегчит нам преодоление разногласий? А если это удастся, то разве же мы не почувствуем себя куда более счастливыми? По крайней мере, ощущение одиночества нам уже точно не грозит
- нельзя быть одинокими, находясь в обществе других людей. Подобное ощущение, если оно возникает, только ощущение, и ничего больше. Мы можем усиливать и развивать это чувство, но станет ли нам от этого легче жить? И кто тогда будет виноват в наших несчастьях - наши родители или все-таки мы сами? Да, куда важнее взять на себя ответственность за собственное счастье, нежели перекладывать его на других. Куда практичнее искать точки соприкосновения, нежели различия и противоречия. В конечном счете, нам нечего делить и не о чем спорить. Мы и наши родители - навечно в одной лодке, и это не"трагедия". Трагедия начинается там, где мы пытаемся от них отречься.

+10
13:07
917
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...