Ложная женственность

В копилку глюков о женственности)
По книге А. Щеголева «Ложная женщина»: "...женщину с извращенной женственностью я называю ложной женщиной и, понимая условность всякой классификации, тем не менее выделяют три типа такой женщины: сексуальный, гиперсоциальный и интеллектуальный."

Время чтения:
20 мин.
Для НАС женственность была = сексуальности.
НАША сексуальность была яркой, выделяющейся, агрессивной, даже будучи упакованной в "мягкий" романтично-вызвышенный образ.
Мы привлекали своей чисто физической женской природой.
МЫ приковывали к себе внимание окружающих своей внешностью и особой манерой поведения.
Мы играли в женственность, часто неудачно.
Мы предъявляли своему окружению видимый облик «женственного» существа.
Мы осознанно помнили о своей женской принадлежности и постоянно напоминали об этом окружающим, как своим поведением, так и своими потребностями и прихотями, настроениями и кругом интересов, манерой одеваться и т. д.
Собственная внешность для НАС была всем, это было НАШИМ основным орудием в овладении доступным НАМ миром.
Всем НАШИМ содержанием была НАША форма, НАША демонстративная привлекательность.
МЫ чувствовали себя погибшей, когда думали об утрате привлекательности.
МЫ непременно желали быть обольстительной, чарующей и, что особенно важно, желали сексуально будоражить, вызывать сексуальный интерес, притом всюду и постоянно, у возможно большего круга людей (и не одних только мужчин).
Количество плененных НАМИ было для НАС непосредственным и ощутимым доказательством НАШЕЙ качественной принадлежности к рангу «обворожительниц» и «львиц».
Более всего на свете МЫ боялись времени.
МЫ не хотели знать никакого возраста, оставляющего морщины на НАШЕМ лице и делающего тусклым НАШ взгляд, МЫ всегда хотели быть моложавой, сексуально привлекательной, всегда «в форме», всегда «победительницей».
Мода была как будто выдумана для НАС, это было НАШИМ мировоззрением, НАШЕЙ религией.
Быть одетой не по моде — для НАС было чуть ли не моральным преступлением, во всяком случае, признак отсталости, серости и бездарности.
Оценив свои внешние женские достоинства, МЫ желали посредством их утвердить свое влияние в доступной НАМ реальности.
Прекрасно осознавая свою сексуальную притягательность и желанность для окружающих, МЫ строили общение на собственных прихотях и капризах.
НАША социальная задача была не в том, чтобы приспособиться к обществу, в котором МЫ живем, а в том, чтобы приспособить его к себе.
В обществе НАМ надо было непременно надо «царить», а не просто существовать.
Все в НАС было направлено на вполне вещественные цели, а поскольку в жизни, и особенно в жизни мужчины, сексуальное влечение занимает особо значимое положение, являясь наиболее яркой чувственной радостью в смене серых будней, а для многих и «смыслом» жизни, то этим и было обусловлено НАШЕ стремление быть жрицей сексуального культа, адептом таинственной половой магии.
Половой акт для НАС был не только средством достижения Наших интересов, но и целью, завершением, пределом, после которого начинается подготовка к следующему, еще более разнообразящему сексуальное наслаждение соитию.
НАШИМ предназначением было — дать мужчине наиболее наполненный и эстетически организованный секс, о котором он всегда мечтает, но дать его, разумеется, не всякому мужчине, а лишь тому, который «этого достоин», то есть особенно значим для НАС.
НАМ необходимо было покорить непременно социально сильного мужчину, только тогда МЫ могли рассчитывать на то, что НАША карьера устроится как нельзя лучше.
Все было подчинено у НАС этой цели, даже одежда — предмет НАШЕЙ постоянной и неустанной заботы — не закрывала, а скорее обнажала НАС, намекала на НАШУ прельстительную наготу: в ней МЫ были всегда полуголой, то есть особенно сексуально привлекательной.
На свое тело, вызывающее невольные сексуальные фантазии, МЫ смотрели скорее глазами мужчины.
Трудно было сказать, насколько противоположный пол являлся для НАС противоположным.
НАША сексуальность отдавала маскулинностью.
МЫ могли привязаться к женщине не хуже иного мужчины. МЫ могли тайно или явно влюбиться в нее.
Бисексуальные склонности были у НАС достаточно выражены, МЫ могли очень основательно увлечься гомосексуализмом, попеременно развлекаясь в нем то женской, то мужской ролью.
В обращении с мужчинами МЫ очень хорошо знали, что их можем впечатлять и что им от НАС надо.
МЫ делали ставку на свой фасад, а не на внутреннее духовное содержание половых отношений, не уповали на душевное движение к НАМ со стороны мужчины.
Мужчина для НАС был, прежде всего, партнером по сексуальным играм, но за сексуальной игрой — или многочисленными играми с разными партнерами — почти всегда стоял НАШ меркантильный интерес.
Искренняя влюбленность в мужчину для НАС была скорее недоразумение.
МЫ не хуже иного мужчины-ловеласа могли похвастать своим «донжуанским списком» плененных НАМИ мужчин.
Незначительный в социальном или материальном отношении мужчина не мог рассчитывать на успех у НАС, разве что МЫ соизволяли использовать его в каких-то своих, сугубо эгоистических или экспериментальных целях или просто взбалмошных прихотях.
Все в НАС, казалось бы, было устремлено к НАШЕМУ триумфу — сексуальному соблазну, но в последний момент будто что-то надламывалось в НАС, изменяло, бежало от НАС.
Как женщина МЫ тайно желали исступленного соития, а не просто чувственного, тактильно-механического удовольствия, которое никогда не приносит женщине подлинного полового удовлетворения.
Дающая чувственное сексуальное удовольствие своему партнеру, сама получающая его, МЫ, тем не менее, были обречены на половое неудовлетворение — был почти мастурбаторный, физиологический оргазм, не было духовной восторженности соития, так необходимой именно женщине — и в этом был корень НАШЕГО невротизма, НАШЕЙ эмоциональной неустойчивости, НАШЕЙ жизненной неудовлетворенности и мстительности.
Ущемленность НАШЕЙ истинной женской природы переживалась НАМИ своеобразно и достаточно болезненно.
МЫ были обречены на невротизм, и невротизм тем больший, чем более МЫ были сексуальны.
Сексуальность для НАС была забвением, которого МЫ искали; МЫ постоянно держали себя в готовности к сексуальной игре.
Вне этой готовности МЫ чувствовали себя опустошенной, никчемной.
Тяга к алкоголю и наркотику проявлялась в НАС как реакция на разочарование от собственной сексуальности.
Внешне МЫ могли казаться победительницей, но внутренне, для себя и наедине с собой — почти всегда были пораженной и потому совершенно не выносили иронии в свой адрес.
МЫ хотели выглядеть самым дорогостоящим предметом этого мира, ухоженным и благоухающим, как бы неприступным и одновременно зажигающе-манящим для самого сильного, самого могущественного, самого богатого мужчины.
НАШ брак (реальный или планируемый) всегда был браком по расчету, даже когда НАМ казалось, что он по любви.
Браком МЫ желали достаточно гарантированно обеспечить свой материальный тыл.
Как хозяйка МЫ могли удивить компанию, собравшуюся за столом, каким-нибудь необычным, небывалым блюдом, которое сами приготовили. У НАС в запасе было несколько таких «выигрышных» рецептов, что позволяло НАМ слыть «необыкновенной кулинаркой».
Но для повседневной жизни НАША кухня никуда не годилась, да и сами МЫ презирали всякое кухонное хозяйство.
Изо дня в день МЫ могли обходиться чашечками кофе с пирожными или бутербродами.
МЫ предпочитали ресторанный стол семейному домашнему обеду.
Для ведения хозяйства НАМ был нужен покладистый муж или домовитая домработница, которые, особенно не обременяя НАС, тащили бы на себе бремя бытовых тягот и забот.
К детям МЫ были безразличны, мало того, НАС особенно ущемляли капризы детей и угнетала необходимость заботиться о них.
НАМ нравились красивые дети, такие, с которыми можно эффектно продемонстрировать окружающим свое «материнство».
С подлинным материнством у НАС были большие проблемы, материнство — не было сферой НАШИХ жизненных интересов.
НАШЕ отношение к природе, культуре и религии отдавало пошлостью.
Природа для НАС — это, прежде всего, какой-то популярный пейзаж, «атмосфера», безмятежный отдых, комфорт и нега на изысканном курорте.
Лучшей для НАС природой была та, которая видна из окна фешенебельной гостиницы.
На лоне природы можно показать себя в более открытых или небрежно распахнутых одеждах, особенно на морском берегу, где купальный костюм, эффектно демонстрирующий все НАШИ прелести, весьма кстати.
МЫ были приобщены не столько к культуре, сколько к богеме или полубогеме.
НАС потрясала какая-нибудь сногсшибательная демонстрация каких-то див, парад шоу-звезд или топ-моделей.
НАС привлекала броская, почти рекламная эстетика, то есть более красивость, чем истинная красота.
МЫ хотели быть не только восторженной зрительницей этого шоу, но и его непосредственной участницей, МЫ хотели быть «звездой», законодательницей моды, таинственной и одновременно скандально-привлекательной женщиной.
Серьезные и глубокие стороны культуры НАС не привлекали, НАМ была важна лишь лакированная поверхность штампованно-затасканной эстетики.
МЫ никогда не были глубоко верующей, но были суеверны.
Религия НАС как будто чем-то пугала, но одновременно привлекала своей внешней, ритуальной стороной.
МЫ хотели, чтобы окружающие принимали НАС за женщину с таинственно мистическими наклонностями, за «очень необычную женщину», у которой свои сокровенные отношения непосредственно с самим Господом Богом.
Впрочем, для НАС это было скорее данью моде, чем внутренней потребностью.
МЫ как будто были созданы для праздного времяпрепровождения.
К разного рода праздным мероприятиям МЫ относились весьма ответственно. Здесь у НАС появлялся шанс блеснуть, впечатлить, заинтересовать того или тех, для кого МЫ расставляли свои пленяющие сети и кто мог пригодиться НАМ в реализации НАШИХ меркантильных планов.
МЫ забавлялись тем, что заставляли свое окружение вольно или невольно развлекать НАС. МЫ лишь постоянно провоцировали интерес к НАШЕЙ персоне, не проявляя ни к кому ни особого сочувствия, ни простого человеческого интереса.
Самой себе МЫ были скучны, наедине с собой НАМ было постыло.
НАМ было нужно общество, которое подыгрывало НАМ в излюбленной роли королевы.
МЫ почти истерично стремились к собственной демонстрации, Нам необходимо было быть на виду, семейный круг для НАС был «могилой».
МЫ упивались своей известностью, особенно тогда, когда говорили, что устали постоянно находиться в центре внимания, что НАМ хочется уединения и обычных домашних радостей. Здесь МЫ лукавили.
Все и вся должны были обеспечивать НАШЕ комфортное и, желательно, роскошное существование в мире, МЫ же выступали во всем этом неким очаровательным фокусом, волшебно-эротическим сном наяву, желанным центром, вокруг которого все организуется и сосредоточивается, являя собою как бы НАШЕ ощутимое дополнение и продолжение.
НАС невозможно было представить вне этого комфортабельного антуража, МЫ неуклонно создавали вокруг себя особенную жизнь, сладость которой соблазняет и сбивает с толку многих, побуждая их стремиться к достижению этой «сладкой» жизни, символом которой являлись МЫ, «сладкая женщина».
И при всем этом МЫ холодно и расчетливо использовали своих данников в угоду себе, через соблазн и прельщение своими «пленительными чарами», неопределенно, но очаровательно игриво обещая возможную сексуальную награду тому, кто благоволит к НАМ и способен был содействовать НАШЕМУ успеху и достижению материального благополучия.
МЫ упоенно играли роль «прелестной женщины», пока все шло в соответствии с НАШИМИ скрытыми меркантильными планами, и МЫ срывались, обнажая всю неженственную природу свою, в тот момент, когда, несмотря ни на что, желанное для НАС «благо», НАША добыча, НАШ кусок уходил от НАС, ускользал из рук. Здесь МЫ мгновенно утрачивали рассудочную способность поддерживать в надлежащем, благопристойном виде свою двойную игру; здесь МЫ моментально «обнажали когти» — становились грубой, дерзкой, стремительно-беспощадной, капризно-своевольной, вероломной, надменной и злопамятной, циничной и наглой; здесь НАШ житейский меркантилизм уже не прикрывался никакой «лирикой», «ахами» и «вздохами»..
Желание взять, ухватить, вырвать любой ценой жирный кусок вполне объективных благ заставляло НАС отбросить орудие лова и, уже не таясь, голыми руками хватать, тащить к себе желанную добычу.
Агрессивностью и жестокостью МЫ мстили миру за свою невротическую неспособность любить, и эта неспособность удручала НАС тем сильнее, чем больше МЫ мнили себя «жрицей любви» и «наперсницей высшего сладострастия».
Озлобленно не приемлели МЫ наивную поэзию любви, обозначая тем самым свою глубинную проблему: невозможность быть подлинной женщиной.
В НАС все было демонстративно, все поверхностно и саморекламно, НАШЕ женское ядро оставалось непроявленным, глубоко замурованным в НАС самих..
МЫ изменяли собственной женственности, внутренней глубине в социальной среде, где женственность не нужна, где она вообще не была приемлема, где женщина была нужна как сладостное тело, как утеха, где царили другие ценности жизни и основанные на них порядки, где доминировала не женская — любовная, а мужская — сексуальная — эротика.
МЫ лишь потворствовали половой активности мужчины, прельщали его возможностью чувствовать себя «стопроцентным» мужчиной.
Мещанство в самом соблазнительном своем виде — вот наиболее верное определение той среды, которую создали МЫ вокруг себя.
Никаких жертв, никакой самоотдачи, никакой драмы жизни, никаких отречений от материальных благ, никаких «духовных самокопаний» всяких там мечтателей, чудаков, философов и прочих «дураков»! Все для себя, во имя себя, все на себя и под себя, а поверх всего этого натасканного отовсюду «добра» — идол сытости и довольства — «сладкая женщина», «секс-бомба» — дурманящий наркотик в унылом земном существовании серых духом.
Залихватское ухажерство, упрямо сопящего, грозного, неуступчиво-наступающего соперничества, чувственной «любовной» пошлости, навязчивой саморекламы, функционерства и авантюризма, рядящихся в «мужество» и «предприимчивость», — вот была среда НАШЕГО обитания, в которой МЫ жаждали царить.
В детстве МЫ не были избалованной девочкой, у НАС было несчастное детство.
МЫ остались ненасыщенной, ненапитанной детскими радостями жизни и пытались восполнить эту недостачу во всей своей последующей жизни.
Многое в НАШЕМ поведении объяснялось этим детским желанием быть в центре внимания взрослых.
НАШЕ стремление быть «обольстительным объектом» исходило из раннего неосознанного желания привлечь к себе внимание отца как первого человека противоположного пола в НАШЕЙ жизни, и затем, уже в более старшем и зрелом возрасте, обратить на себя внимание других мужчин.
У НАС рано проявилось соперничество с матерью, явное или подспудное, из-за отца.
МЫ очень рано хотели играть роль «женщины».
Отношения с отцом у НАС были сложные.
И тогда МЫ заявили о себе миру тем, что желаем быть особенно привлекательной для всех, а не для кого-то одного, избранного.
Это подвигало НАС к тому, чтобы стать проституткой по мировоззрению, а не обязательно по профессии Быть ценным «объектом» для мужчин было НАШЕЙ основной жизненной задачей, а привлекательность НАШЕГО женского тела превратилась в «товар».
Поэтому так рано МЫ начали смотреть на себя со стороны (как правило, глазами мужчины), а не пребывали в глубине своих переживаний и чувств.
Вся НАША душевная жизнь порабощалась служением идолу собственной привлекательности.
МЫ всегда хотели оставаться молодой, МЫ шли на различные ухищрения, вплоть до косметической операции, чтобы выглядеть моложаво.
МЫ с ужасом обнаруживали морщины на своем лице.
Моложавый вид являлся для НАС гарантом НАШИХ еще не освоенных возможностей..

МЫ были социально активны.
МЫ смешивали мораль и нравственности в системе жизненных ценностей.
Желание добра и любви в отношении к людям подменялось требованиями морали, то есть предписаниями благопристойного, благонамеренного и упорядоченного поведения в обыденной жизни общества.
МЫ эмоционально насыщали и перенасыщали свои моральные требования «вдохновением» и «энтузиазмом» нравственного деяния, ревниво ожидая от окружающих не просто соблюдения моральных приличий и установлений, но неукоснительного и чуть ли не молитвенного служения им.
МЫ были неспособны невольно и естественно пробудить своим влиянием совесть в душах «заблудших» братьев и сестер, как это легко сделала бы истинная женщина.
МЫ громогласно призывали граждан к «сознательности», напоминали им о порядке и дисциплине.
Тех, кто не внимал НАМ, МЫ судили, осуждали и не знали пощады.
МЫ мнили себя рыцарем общественных добродетелей и жаждали быть справедливой там, где могли бы быть просто милосердной.
МЫ неправомочно ставили свою мораль на святое место своей совести и потому пламенно-трескуче и бездумно-фанатично абсолютизировали те общественные отношения, которые порождали эту мораль, полагая их наиболее правильными, основательными, законными, «порядочными» и, главное, единственно приемлемыми для всех без исключения.
МЫ боролись за «чистоту» и «правду» этих отношений, наивно думая, что проповедуемая НАМИ мораль есть прямой путь к «счастью» всех вместе и каждого в отдельности.
НАША логика была убого прямолинейна: если все станут «сознательными» членами общества, то наступит всеобщее благоденствие и довольство; вся беда в «несознательности», в лености людей, в их порочной «безыдейности».
МЫ желали быть катализатором этого сознательного «прозрения», повивальной бабкой грядущего вслед за этим преображением социального «рая».
НАС отличала поразительная убежденность, «идейность», отдающая какой-то смесью тупости, упрямства и демонстративности в правоте и высоте тех моральных догм, которые заменяли НАМ совесть в НАШЕЙ выхолощенной «сознанием» душе.
Отказываясь от золота нравственного жизнеощущения и заменяя его бумажными купюрами трезвой морали, МЫ разворачивали общественную деятельность, словно иллюстрируя ею свои «непогрешимые» принципы и устои.
Весь «преображающий» характер этой деятельности сводился к жажде воцарения «порядка», «дисциплины», «нормы» во всем, ведь в НАШЕМ представлении в этом — основной смысл существования рода человеческого.
Но более всего желали МЫ какого-нибудь, пусть даже самого ничтожного, социального лидерства, ибо здесь, как НАМ мнилось, МЫ почетно развернули бы поле своей «достойной» деятельности, смогли все бы «упорядочить», все «поставить на место», на все наложить печать своей «мудрой заботы», всех «исправить» и, конечно же, через это «осчастливить».
Общественное лидерство глубоко захватывало НАС, МЫ были буквально пронизаны своим участием в социальном строительстве, а само это строительство мнилось НАМ величайшим священнодействием НАШЕЙ жизни.
Социум имел в НАШЕМ лице неподкупную жрицу общественной морали, гордую своим высоким призванием и неистово негодующую по поводу всякой «аморальной» крамолы.
МЫ никогда не чувствовали условности и известной искусственности общественных отношений.
МЫ имели почти всегда неглубокое, некритичное, чаще неумное и даже вовсе тупое представление о природе того общества, в котором так отчаянно действовали и идеальной выразительницей которого себя считали.
Механизм социального устройства этого мира МЫ принимали за идеальный организм царства небесного, и именно это порождало в НАС страстный, почти религиозный фанатизм общественницы.
МЫ желали изменять окружающих к лучшему назойливо-придирчивой сверхопекой и мелочно-прилипчивой регламентацией их жизни.
Умственно-рассудочная мораль, прямолинейное утверждение НАШИХ канонов вышибало в НАС способность любить и чувствовать других людей, чувствуя их сердцем.
МЫ хотели быть камертоном общественного добронравия, направлять «заблудшие души» на «путь истинный», прививать им нормы «сознательности», «дисциплины», «порядка» и т. д., а превращались для окружающих в некое моральное пугало, отвращающее их от НАС.
МЫ не чувствовали истинной природы социума и не умели адекватно ее осознавать, МЫ выступали в качестве какого-то бесполого существа, стремящегося превзойти мужскую активность и научить мужчину «настоящей» общественной деятельности.
При этом мужчина оказывался НАМ и вовсе не нужен, потому что в НАС самих формировался «мужчина», способный реализовать и утвердить в мире НАШУ ценность существования.
Было лишь одно исключение для НАС в отношении мужчин — это фигура лидера, руководителя, вождя, чья общественная деятельность была созвучна НАШЕЙ моральной позиции.
В таких случаях МЫ полностью оказывались во власти его авторитета, его деловитой обаятельности, выступали не просто «соратницей», «верной помощницей» в его многотрудных делах, но ретивой язычницей, боготворящей своего идола.
МЫ были поклонницей и поборницей сильной власти, даже если эта власть воплощала насилие и садизм.
МЫ мазохистски упивались насилием над НАМИ власть имущих, оправдывая это насилие необходимой целесообразностью и требуя такого же упоенного служения идолам порядка и законности от своего окружения.
МЫ мнили себя одновременно жертвой и жрицей культа общественного сознания и дисциплины.
МЫ были свято убеждены, что если бы все люди стали такими же высокосознательными и дисциплинированными, как МЫ, то на земле тотчас восторжествовало бы и утвердилось на веки вечные «всеобщее царство справедливости и счастья» (или какой-либо подобной пошлости).
Ложность НАШЕГО образа была заключена в том, что в НАС напрочь отсутствовало то волшебное свойство, то «чудное мгновенье» истинной женственности, которое делает мужчину другим, лучшим, облагораживает его, одухотворяет его деятельность, его труд, его общественную активность, так естественную для него; несет ему вдохновение, дает силы для подлинного преображения доступного ему мира.
МЫ допускали, что возможно обойтись и без этого преображающего взаимоотношения, хотя тайно желали подобного отношения к себе со стороны мужчины, но соответствующего женского самочувствия для этого не имели, а потому предпочитали быть «мужественной женщиной», которая всецело поглощена общественной деятельностью и в ней находит свое «общественное призвание», восполняющее то, чего МЫ были лишены в частной жизни.
Мораль, которую МЫ непрерывно, раздраженно и взвинченно отстаивали становилась НАШЕЙ маской, НАШИМ средством приспособления в жизни.
НАШИ моральные суждения в силу этого носили, скорее, характер моральных осуждений, МЫ лишь себя чувствовали образцом для подражания, все прочие люди, за небольшим исключением, представлялись НАМ «с душком».
Всеми силами, всеми помыслами своими МЫ хотели быть судьей, по должности или по общественному положению, ибо в этом статусе могли наиболее законно и притом скрыто-сладострастно разрядить весь мучительный избыток своего клокочущего невротизма.
МЫ жаждали судилища всюду и везде.
В НАШЕМ характере парадоксально сочетались и гиперсоциальные, и антисоциальные тенденции.
В НАС достаточно сильно заявляли о себе интеллектуальные и, особенно, сексуальные притязания, которые МЫ желали скрыть, закамуфлировать и не только от других, но и от самой себя.
МЫ хотели нравиться мужчинам, привлекать к себе их внимание, но привлекать «достойным», «порядочным» образом, и прежде всего своим «высокоморальным поведением».
МЫ считали ниже своего достоинства пользоваться теми пошлыми приемами, которые позволяет себе сексуальная женщина.
МЫ не оголяли себя в одежде, а, напротив, закрывали, заворачивали, запаковывали себя, всем видом подчеркивая свою «порядочность» и «скромность».
НАША одежда была сплошной «строгостью» и «благопристойностью», часто отдающая штампованным безвкусием.
В НАШЕЙ манере одеваться была железобетонная монументальность, убивающая в мужчине всякую склонность к игривым фантазиям и сексуальным порывам.
МЫ любили тона неяркие, стертые, блеклые, темноватые, «солидные», не признавали чрезмерно смелого, экстравагантного покроя платья, демонстративной игры его линий, оживотворяемых скрытым под ним телом; МЫ были лишены в этом смысле всякой художественной фантазии и воображения. Одежда была для НАС формой.
Особенно большое значение МЫ придавали прическе, которая у НАС всегда была в порядке.
МЫ наивно верили в привлекательность такого НАШЕШЛ облика для мужчины, во всяком случае, для «настоящего мужчины», а таковым для НАС являлся тот избранник, который выше всяких «глупостей», «разнузданности», «разврата», который всегда был (или стал) нечувствительным к разного рода дешевым ухищрениям и соблазнам торжествующей похоти и который лишь один в состоянии по заслугам оценить НАШЕ «подлинное» женское «очарование» и «достоинство».
НАШ союз с мужчиной в лучшем случае был союзом символической «матери» с ее символическим «сыном». МЫ были бдительной наставницей, неусыпно контролирующей поведение своего «незрелого» партнера.
МЫ стремились к лидерству в браке, и лидерству отнюдь не эмоциональному, столь естественному для женщины.
МЫ были во что бы то ни стало главой семьи, брали на себя решение всех жизненных проблем семьи, воспитание детей и распоряжение их дальнейшей судьбой.
НАШ Муж превращался по сути дела в старшего ребенка, не более, и только на людях МЫ демонстративно изображали свою якобы зависимость от него, даже «страх» перед ним, дома же он, как правило, был лишен права решающего голоса и играл второстепенную роль. .
В семье НАШ властный морализм не знал границ и удержу. Стремление назойливо назидать, учить, внушать, опекать, регламентировать проявлялось беспрерывно и напористо в отношении всех домочадцев, и в большом так же, как и в мелочах.
В НАШЕМ отношении к детям было много казенщины и наставничества. МЫ придерживались нудного, скучного, казарменного воспитания. НАШИ дети были эмоционально обкрадены, лишены радости в общении с НАМИ.
Она обращались с ними не как мать, а как Родина-мать.
МЫ так неистово лепили из них будущих граждан, жестко пресекая всякие их поведенческие огрехи, так грузно навешивали на них «долги» и «обязанности» перед обществом, так упорно скручивали их «ответственностью» и тому подобными моральными добродетелями, что они уже в детстве пугались всего этого и на НАШУ гиперсоциальность отвечали своей, все более углубляющейся и укореняющейся в них антисоциальной позицией.
Очень рано они демонстрировали, если окончательно не были сломлены НАМИ, свое отвращение к тем моральным ценностям, которые МЫ пытались внедрить в их сознание.
Материнский инстинкт был во многом у НАС подавлен сознательными установками.
МЫ были лишены такта в общении с детьми, не чувствовали их возрастные особенности, не воспринимали их эмоционального и игривого настроя — прямолинейно и тупо вбивали в их головы прописные истины своего банального рассудка, кажущиеся НАМ чуть ли не откровениями божественного разума.
Эмоциональность детей, их шум и крики, их двигательная активность обескураживали НАС.
МЫ не позволяли себе «распускаться» и удерживали себя в «дозволенных рамках», МЫ пытались объявить войну упрямству, своеволию, подвижности, а главное, эмоциональности и природному темпераменту ребенка.
Воспитание детей для НАС было, прежде всего, неуклонным привитием им чувства дисциплины, порядка, самоконтроля, послушания.
Мы путали воспитание и дрессуру.
Наши дети очень рано оказывались под прессом НАШИХ давящих установок.
МЫ не в силах были изменить своим принципам, МЫ упрямо и часто вопреки всему держались за свои моральные позиции, калеча, тем самым, судьбу ребенка, давая ему почувствовать его отверженность, формируя у него низкую самооценку и комплекс социальной неполноценности.
НАШИ дети не должны были иметь никаких тайн, обязаны были неукоснительно принимать к выполнению все НАШИ распоряжения, быть дисциплинированными в своих занятиях и развлечениях и безусловно подотчетными НАМ в отношении своего времени, а также знать, с кем им можно общаться, а с кем нельзя.
МЫ были «хозяином» в доме. Вся семья, включая мужа, были НАШИМИ детьми. МЫ были организатором домашних генеральных уборок, летних оздоровительных компаний, воскресных культпоходов и т. д., МЫ властно руководили хозяйством, пытаясь во что бы то ни стало приобщить детей к домоводству, знатоком которого себя полагали.
В доме для нее главным были порядок и чистота. Шаблонная эстетика интерьера заменяла НАМ уют.
МЫ втайне гордились тем, что у НАС нет свободного времени, что МЫ не можем предаться развлечениям, позволить себе беззаботность досуга.
МЫ все время были «в работе», всегда «на посту», на который сами себя поставили и на котором жаждали быть образцом трудолюбия, ответственности, организованности и порядочности для окружающих.
В социальном отношении МЫ хотели быть более мужественной, чем может быть мужчина, МЫ мечтали стать для него примером мужественности.
МЫ никогда не позволяли себе «распускаться» так, как это может позволить себе мужчина в минуты отдыха.
Свой досуг МЫ проводили с непременной «пользой» для себя, с целью приобщить не столько себя, сколько своих детей или свое окружение к «культуре», хотя внутренне были очень далеки от этой самой культуры и совершенно не нуждались в ней.
НАШЕ стремление быть наставницей, учителем жизни, проводником «положительных знаний» исходило из неиссякаемого тщеславного желания быть больше, чем МЫ есть.
НАМ казалось, что культура работает на НАС, что чем более будет приобщен человек к культуре, тем более он будет благодарен НАМ за это приобщение, и только тогда по-настоящему оценит высоту ее нравственного облика.
При этом настоящие деятели культуры представлялись НАМ социально опасными, глубоко аморальными и довольно зловредными существами.
МЫ рано столкнулись с мужчинами, которых можно условно назвать «сверхчеловеками» в низком значении этого слова за их независимое пренебрежение общественной моралью при полном отсутствии совести, за их зоологический эгоизм, корыстное самоутверждение, стремление к захвату, азартность, склонность к риску, агрессивность, тягу к грубым чувственным удовольствиям, циничность, себялюбивое чванство.
В общении и взаимодействии с такими мужчинами МЫ принимали решение для достижения своих замыслов стать сильнее сильного и потому пытались превзойти, пересилить, перещеголять свое сомнительное окружение, снять и опрокинуть его, заставить его служить себе, а для этого МЫ должны были быть склонной к авантюризму, расчетливой, бессердечной, жестокой, преступной, наконец.
МЫ предпочитали мужской стиль одежды с элементами показной агрессивной экстравагантности и раздражающей мужчин неприступности.
НАША манера поведения лишний раз подчеркивала НАШУ независимость, самостоятельность и нескрываемое честолюбие.
МЫ скорее отталкивали, чем привлекали, хотя для мужского глаза представляли определенный соблазн.
МЫ рассчитывали на свои сексуальные возможности в борьбе за место под солнцем.
В НАС очень глубоко было травмировано женское начало, и потому МЫ не только тайно, но и явно ненавидели социум, желая раздавить и подчинить его себе.
МЫ презирали это сборище пошлых конформистов и демонстративно противопоставляли себя и свой образ жизни рутинной моральной середине, ненавистной серой посредственности.
МЫ хотели отбросить от себя не только заморализованную серость безликой массы, но и победить тот круг «сверхчеловеков», который способствовал НАШЕМУ душевному формированию, и потому в своем аморализме стремились превзойти и одолеть своих вольных и невольных «наставников», отомстить им и принизить их. Это бессознательное стремление быть больше и сильнее самых «крутых» мужчин всецело определяло НАШУ логику поведения.
МЫ выстраивали свою «мужскую» деятельность по линии укрепления «порядочности», «законности», «моральной устойчивости», «нормальности» в тех социальных группах, в которых действовали и которые буквально насиловали своим моральным террором.
МЫ мнили себя подлинным «учителем жизни» .
На сверхморальную общественную позицию НАС подвигало прямолинейное стремление к власти.
Меньше всего МЫ были способны на жертву, нравственное ядро НАШЕЙ души оставалось непроявленным, замурованным в НАС самих.
МЫ жили поверхностной, надуманной, можно сказать, иллюзорной жизнью.
Ханжество, лицемерие, тщеславие и фарисейство — вот во что МЫ перерождали мораль.

МЫ утверждали себя, прежде всего, в развитии своих интеллектуальных способностей, своего ума, логического мышления, в накоплении как профессиональных, так и прочих разнообразных знаний.
НАШ преувеличенный интеллект, занимая в НАС самой господствующее положение, заглушал, подавлял собою все прочие свойства НАШЕЙ души либо значительно деформировал их
МЫ самоутверждались в области интеллектуально-продуктивной творческой активности. Именно здесь МЫ раскрывались наиболее цельно и законченно.
МЫ в определенном смысле были подчеркнуто эмансипированной женщиной, ставшей или желающей стать равной мужчине в его интеллектуальной и творческой деятельности.
Чье-либо превосходство в активной деятельности, способность глубокого и яркого аналитического мышления (особенно когда она отчетливо выражена и дает возможность интересного, оригинального взаимодействия с реальными обстоятельствами) скрыто задевали НАС, ранили НАШЕ самолюбие, будили в НАС нечто похожее на ревность, заставляли исподволь ощущать какую-то «умственную недостаточность», глубоко уязвляющую НАС лично, и побуждали к интеллектуальной деятельности, в которой МЫ делали попытку не только «достичь», но даже превзойти, и тем самым восстановить надломленное чувство собственного достоинства.
Будоражащий НАС мотив «интеллектуального развития», «творческих интересов», «духовного роста» присутствовал в НАС всегда и создавал основной стержень НАШЕЙ социальной позиции.
МЫ ставили простой знак равенства между духовностью и интеллектом.
МЫ подвизались на поприще так называемых творческих профессий или в сопредельных с ними областях, желая там максимально проявить свой «творческий потенциал», свою интеллектуальную одаренность, свой аналитический блеск.
МЫ не стремились «царить» и «властвовать» за счет своего сильного патрона, а просто-напросто сами стали «значительным лицом», «сильной индивидуальностью» в острой конкурентной борьбе интеллектов, где МЫ оказывались не только «на равных», но и умнее, и сильнее многих умных и сильных мужчин..
Антиподом своей «духовной» деятельности МЫ полагали «быт» с его «бездуховностью», «серостью», «пошлостью» и «мещанством» и чаще всего отказывались от «быта» совсем, доводя его в конце концов до совершенного безобразия.
МЫ были безвкусной хозяйкой, домашняя кухня не привлекала НАС совершенно, разве что МЫ хотели чем-то удивить своих гостей.
МЫ довольствовались полуфабрикатами, готовыми продуктами и общественной столовой, предпочитая не растрачивать время впустую, на пресловутый «быт», а заняться «настоящим делом».
Именно домашний очаг МЫ не могли создать, даже имея для этого соответствующие условия.
НАС пугали будничность, скука, однообразие «быта», МЫ жаждали «взлета», «парения», «возвышенной» деятельности, «культурной жизни», а быт поглощал все это, быт, как НАМ казалось, умерщвлял душу.
Семью МЫ считали обузой или оковами или некой «всеобщей повинностью».
Детей своих МЫ хотели как можно быстрее видеть взрослыми и самостоятельными, потому что только тогда, вне их детских капризов и упрямства, с ними можно по-хорошему договориться и что-то решить в их проблемах.
МЫ оставались для детей достаточно рассудочной, интеллектуальной матерью, достоинства которой они понимают в зрелом возрасте, но не чувствовали НАШЕГО эмоционального присутствия в своей детской жизни.
Для НАС особенно привлекательной была атмосфера закрытого клуба для избранных, МЫ желали «хорошего общества» знаменитостей или хотя бы полузнаменитостей, в котором могли бы играть роль если не дирижера, то первой скрипки обязательно.
МЫ полагали, что талантливый, интеллектуально одаренный мужчина более всего в жизни нуждается в общении именно с женщиной, подобной НАМ.
НАС глубоко разочаровывал какой-нибудь "интеллектуал", когда МЫ узнавали о его романтических пристрастиях и любовных предпочтениях.
НАМ был необходим не столько муж, сколько увлекательный партнер по интеллектуальным и сексуальным играм, которые МЫ были склонны принимать за любовь.
МЫ нуждались в весьма женоподобном мужчине для убедительного усиления в себе мужских свойств.
НАША связь с ним была не столько гетеро-, сколько гомосексуальной, МЫ находили «женщину» не в своей партнерше, а в своем партнере, МЫ как бы делали его «женщиной», а себя «мужчиной».
МЫ имели либеральные сексуальные взгляды, по-мужски были привлечены очарованием женской природы.
В НАС самих не было влекущей тайны пола, МЫ были подчеркнуто социальны в своем душевном устройстве, но МЫ прекрасно понимали относительность морали, ее условность, НАМ претила атмосфера морального судилища и осуждения.
МЫ руководствовались в своем поведении больше принципами разумности и здравого смысла, НАС было трудно представить фанатичкой моральной идеи.
В НАС было то, что можно было бы назвать цинизмом интеллекта, и именно это делало НАШИ половые отношения достаточно легкими, скорыми и поверхностными, как у мужчины-ловеласа, чем в известной степени МЫ даже бравировали, находя в этом для себя особую «прелесть» и «изюминку».
МЫ хотели секса-развлечения, секса-удовольствия, но то, что могло удовлетворить мужчину, почти никогда до конца не удовлетворяло НАС, и такой секс лишь расшатывал НАШУ нервную систему, потому что в нем отсутствовали те глубинные душевные мотивы, которые были нужны для НАШЕЙ бессознательной женской природы.
МЫ могли получать чувственное удовольствие, но НАШИ внутренние душевные потребности при этом не удовлетворялись, МЫ не ощущали себя наполненной глубокими переживаниями любви и обнаруживали зияющую пустоту собственной души. Такие тайные откровения надламывали НАС окончательно, и МЫ бежали от себя в надуманную реальность своей «духовной» жизни.
По-мужски развитый интеллект парализовал в НАС женственность тем более, чем более рационально МЫ пытались разрешить свои сугубо женские проблемы.
В минуты глубокого душевного кризиса МЫ чувствовали свой интеллект как убогий нарост, ненужный довесок, досадную мозоль, МЫ желали освободиться от него, «забыться», ощутить, пережить в себе что-то иное, не понимаемое, но предчувствуемое, душевно значимое, влекущее, магически освобождающее от порожденного интеллектом напряжения, скованности, искусственности, неподлинности самовыражения.
Стена интеллекта, которую МЫ воздвигли и которая неплохо защищала НАС от социума, превратилась в застенок, в котором томилась НАША замурованная душа.
Такие критические состояния обращали НАС к алкоголю, наркотикам, либо к чему-то близкому в этом отношении.
В НАШИХ даже сугубо профессиональных суждениях и убеждениях всегда был более или менее скрытый элемент истеричности. МЫ полагали, что интеллектуальными «чарами» сможем не только убедить в своих утверждениях и суждениях окружающих, но и пленить их, вызвать восхищение НАМИ, НАШИМ умом.
Интеллект был НАШИМ платьем, МЫ полагали себя в нем милой, очаровательной, притягательной и желанной «умницей».
В НАШЕЙ манере одеваться МЫ были достаточно вольны, не придавали особого значения своей внешности.
В одежде МЫ были небрежны, как и в собственном быту; МЫ были убеждены, что в женщине главное не внешняя, а «внутренняя» красота, и что «настоящий мужчина» ценит в женщине именно это.
При всей своей развитости и осведомленности МЫ были понятны до скуки, образованы до тошноты — светили лишь отраженным, призрачным, холодным светом знания, лишенным творческого огня.
+4
639
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...